<…>
Придворные балы были наказанием для государя, но они имеют свое значение, в особенности большой бал Николаевской залы. Это предание, которое забывать не следует, и балы по-прежнему продолжались: Концертные, Эрмитажные, Аничковские… В свое время я записал один из таких балов и помещаю его сюда, быть может, и к месту. Это было 12 февраля 1887 года в Эрмитаже. Эрмитажный бал для меня всегда был лучшим из придворных балов. С ним связаны отдаленнейшие воспоминания 60-х годов, когда предполагалось в этом же здании устроить помещение покойному цесаревичу и зала была устроена для него. Первые балы сразу сделались любимейшими [балами] сезона; приятно, что это предание еще поддерживается. Государь был в уланском мундире, потому что в этот день был уланский праздник. Приглашенных было не слишком много. Новое освещение эдисоновскими лампочками ослепительно и хорошо тем, что не греет. Зимний сад был очень красив, как и всегда, но я заметил нововведение: среди растений распевали канарейки. Жаль только, что клетки взяты прямо с рынка, совсем уже просты. На этом балу присутствует дипломатический корпус. <…>
Приглашенный однажды на бал в английское посольство, государь предпочел остаться в Гатчине. Императрица поехала и вернулась очень поздно. На другой день я завтракал у государя, и он забавно подтрунивал над нею, говоря, что наслаждался всю ночь на Гатчинском озере, где лучил[121] рыбу, и вдвойне наслаждался при мысли, что без него отплясывают в английском посольстве. Лучение рыбы острогой – одно из любимых удовольствий государя. Рыба дремлет на поверхности, и вся задача – ударить ее острогой. Тлеющий на лодке огонек освещает воду. Ночная тишина и шепот на лодке способствуют настроению. Государь наслаждался этою тишиной и, как художник, понимал и чувствовал ее красоту. Понятно, что, сидя в лодке с острогою в руке, он не завидовал тем, которые в поте лица трудились над затейливыми фигурами мазурки в доме английского посольства. Государь был в душе охотник и хороший стрелок. Еще будучи цесаревичем, езжал он не раз на псовую охоту. В числе лиц, пользовавшихся особым его сочувствием, был стремянный Мазуров. На псовой охоте бывал я с цесаревичем в имении старика С. Веймарна в Пустомерже. На нем был красный кафтан, опушенный мерлушкой, серая казачья лошадь казалась удрученною под тяжестью седока. Своры у него не было, но он любил порскать[122] с гончими. Впоследствии он исключительно придерживался ружейной охоты и часто отправлялся с князем Д. Б. Голицыным вдвоем на ток или на тягу[123]. По возвращении они закусывали рано утром и вели задушевную беседу. Понятно, что и в этом отношении жизнь в Гатчине он не мог променять на петербургскую.
Аничковские балы, которых бывало по нескольку в сезон, отличались немноголюдством и носили несколько домашний, семейный характер. Нетанцующих бывало немного, и для этих немногих время казалось несколько томительным. Государь показывался в начале, радушно принимал и уходил в свой кабинет, где у него была партия. Возвращался он ко времени ужина. Когда котильон продолжался слишком долго, а императрица не хотела кончать, государь придумывал особое средство. Музыкантам приказано было удаляться поодиночке, оркестр все слабел, пока наконец не раздавалась последняя одинокая струна и та наконец умолкала. Все оглядывались в недоумении, бал прекращался сам собою. Иных государь приглашал в свой кабинет, чтобы покурить, впрочем, весьма немногих дам и кавалеров. За проникавшими в кабинет следили со вниманием, предаваясь праздным выводам и замечаниям, другим донельзя хотелось туда проникнуть. В пустых гостиных кое-где в углу образовывалась партия. Иные ходили из угла в угол, не находя покоя. Иные держались на виду у императрицы и дорожили сидением неподалеку от нее. Императрица неутомима. Вальсы, мазурки, котильоны с разнообразными фигурами чередовались без умолку. Изредка показывался государь и, стоя в дверях, оглядывал танцующих и делал свои замечания, но он долго не выдерживал. В саду Аничковского дворца устроены были ледяные горы и каток, то же и в Гатчине. Сюда собирались его дети с приглашенными товарищами, и государь охотно с ними возился и играл. Он принимал участие, когда играли в снежки, и вообще любил подзадорить молодежь. Ходить ему было необходимо, почему значительно был увеличен Аничковский сад. В театр езжал часто, и государь следил за всеми новинками. Любил особенно русскую сцену и следил за нею. <…>
Я помню завтрак в Гатчине, на котором был великий князь Константин Константинович. Он был дежурным флигель-адъютантом и провел сутки в Гатчине. Перед тем только что вышло его произведение «Факир», в котором воспевается человек, служащий идее, уже устарелой и всеми забытой. Но он все еще верит в нее и стоит непоколебимо с протянутой рукой в ожидании прилета птиц, но ждет их напрасно. Но он не изменяет себе и таковым умирает. На этом стихотворении было обозначено «Гатчина», такого-то числа. Говорили о поэтах. Чуть ли не тогда государь высказал особенное сочувствие новому стихотворению А. Майкова «Грозный». Сам государь перешел на стихи в<еликого> к<нязя> Константина и заговорил о них. Он похвалил автора и добавил: «А ты написал это в Гатчине?» Я невольно взглянул на него, когда он это сказал, и что-то неуловимое промелькнуло в его выражении [лица]. – «Да, в Гатчине, – ответил Константин Константинович, – у меня было много свободного времени». <…>
Вообще государь был очень чуток. Интересуясь всегда историческими чтениями и получая «Русский архив», «Русскую старину» и др., он далеко не одобрял редакторов, Бартенева и Семевско-го, часто грешивших против приличия и порядочности. Бартенева он принимал и готов был сочувствовать его деятельности, но бестактными выходками своими он окончательно охладил его. Печатанием неудобных документов с неприличными примечаниями своими он подорвал к себе доверие, и на обоих государь стал смотреть как на торгашей, у которых единственный стимул – материальные выгоды. Его глубоко возмутило печатание записок Зотова 12, его коробили примечания к сборнику Ровинского 13 и все подобные выходки Бартенева и Семевского, их двойная игра перед властями, перед публикой, считаясь с известными течениями и заигрывая с ними. <…>
Я помню один знаменательный завтрак. Он был настроен к откровенному разговору. «Как труден выбор людей!» – говорил он, словно недоумевая, где они, но немного погодя добавил: «Но есть люди», – ив раздумье, как бы разговаривая с самим собою, добавил: «Они найдутся». Следя за литературой и читая ежедневно вслух императрице, он не пропускал новых писателей. Семья Достоевского может засвидетельствовать о его попечении. Он придавал большое значение Достоевскому. Конечно, восхищался он Л. Толстым до его поступления в философы. Он сильно сожалел о нем сначала, почитая его увлекающимся человеком, но всегда
