Ознакомительная версия. Доступно 29 страниц из 193
В день отъезда, по приглашению президента Республики, мы отправились на Балатон. Нам и самим очень хотелось взглянуть на знаменитые места, которые еще Людендорф считал самым опасным протоком к сердцу империи и где впоследствии Толбухин смолол и расшвырял правый фланг германской обороны…. Сперва шел дождичек, такой нужный в это время, но потом погода разветрилась, и розовато окрасились дали. Тотчас за Секешфехерваром нам попался по дороге обычный крестьянский базар. Там в рядах стояло множество сытых коров, выведенных на продажу. Мы вылезли из машин, и тотчас нас окружила толпа крестьян, простых мадьярских мужиков, очень похожих на наших – с Полтавщины, либо с Черниговщины. Они узнали президента, узнали Ворошилова, узнали Ракоши (генеральный секретарь Венгерской коммунистической партии. – З.П.), сопровождавшего нас в поездке. Какое-то дружное, несдержанное душевное движение произошло среди этих людей, и вдруг одна могучая, еще довольно свежая старуха вытащила из-за пазухи заветный мешочек на шнурке, что у нас называется гайтаном, извлекла из него билет коммунистической партии Венгрии и показала его Рокоши».
Такие впечатления о поездке обнародовал Леонид Максимович. Не знаем уж, что там на самом деле происходило, в стране, еще недавно бывшей союзницей Гитлера.
Летом Леонов едет в Польшу, во Вроцлав, на конгресс деятелей культуры в защиту мира.
Осенью активно участвует в праздновании 50-летия МХАТа – того самого, где были запрещены и похоронены две его пьесы.
Зимой он опять на Украине, на этот раз на съезде писателей.
В 1949-м дважды съездит в Болгарию, затем в Финляндию. Примет участие в торжествах, связанных со 125-летием Малого театра – в который так и не въехала «Золотая карета».
Власть не оставит без внимания леоновский юбилей: в мае ему исполнится пятьдесят.
1 июня 1949 года «Литературная газета» выйдет с поздравлением на первой полосе: «Дорогой Леонид Максимович! Нам хорошо виден ваш большой и сложный творческий путь…»
Не только «большой», но и «сложный»: неслучайное словцо. И – «нам хорошо виден». Вроде как в сказке: высоко сижу, далеко гляжу. Хорошо видим, как вы тут сложно петляете, дорогой юбиляр. Всё запутать нас хотите.
Подписались: Фадеев, Симонов, Тихонов, Вишневский, Федин, Эренбург… И Эренбург, и Вишневский юбиляра несколько недолюбливали; с Фединым тоже были сложные отношения – в личном дневнике он писал о друге Лёне хорошо, в разговорах сплошь и рядом отзывался несколько иначе. Зато Фадеев в более поздней своей публицистике неожиданно – и, верится, вполне искренне – назвал Леонова в числе своих учителей.
Чуть раньше прошли два вечера, посвященных Леонову.
Первый, 16 мая, провели Всероссийское театральное общество и Центральный дом работников искусств – он был посвящен драматургии Леонова. Вел вечер главный режиссер Московского театра Революции, популярный киноактер Николай Охлопков. Артисты театра имени Моссовета и Московского государственного театра сыграли отрывки из «Нашествия» и «Обыкновенного человека».
Тридцать первого мая состоялся вечер уже в Центральном доме литераторов. Открыл его, как глава Союза писателей, Николай Тихонов. Доклад о леоновском творчестве прочел критик Евгений Сурков. Приветственные речи произнесли Борис Горбатов, Владимир Ермилов, Самуил Маршак, Иван Соколов-Микитов… От МХАТа выступил Пётр Марков – вот он-то действительно Леонова любил и от приязни своей не отказывался и в самые тяжелые годы. Были представители от Малого театра и Московского театра драмы. Артисты прочли со сцены несколько фрагментов из прозы Леонова… В общем, всё как полагается.
Сохранилось фото с того вечера: Леонов в изящном пиджаке, серьезный, красивый, без единого седого волоса; на столе пред ним – букет сирени. Рядом за столиком Александр Чаковский, Лев Соболев, Александр Жаров, Константин Федин….
Осенью Леонову присвоят звание «Заслуженный деятель искусств РФСР». «Избранное», правда, и в 1949 году выйдет в маловарьируемом прежнем составе.
Здесь иной читатель, памятуя о судьбе Зощенко или Платонова, может вспомнить поговорку, что, мол, у кого щи пустые, а у кого жемчуг мелкий, и отчасти замечание покажется верным. По крайней мере, если брать в расчет именно 1949 год, потому что в предыдущие годы Леонова прорабатывали не многим меньше, чем обоих вышеназванных.
Но мы о другом хотели сказать. После войны появилось уже новое поколение читателей, для которых Леонов как общественный деятель становится известен все более и более, однако образ его как литератора постепенно оказывается существенно усеченным. В прокрустово ложе соцреализма не помещается подавляющая часть написанного им – и все это остается за пределами читательского внимания. Так вместо разнообразного, свободного, страшного, упрямого, себе на уме Леонова появлялся Леонов монументальный, орденоносный, однозначный.
Как всякий леоновский роман «Русский лес» начинался с нескольких мимолетных, но слепительных (леоновское слово), как фотографическая вспышка, впечатлений.
Мысль написать книгу о лесе пришла еще в 1926 году, но тогда иные вещи были на повестке дня.
Однако возникший замысел постепенно дополнялся то одним впечатлением, то другим.
Летом 1932-го шел Леонов по улице и увидел девушку, будто бы слегка летевшую по-над землею. Олицетворение счастья и чистоты – вот так она выглядела. Тут и зародился образ Поли Вихровой с ее светлым, наивным взглядом, с ее улыбкой, обращенной к миру.
Но до романа опять дело не дошло: если в первой половине 1930-х Леонов был заворожен социальным экспериментом, происходящим в стране, то вторая половина тридцатых одарить долгим дыханием роман никак не могла – воздуха не хватало.
А следом война…
Потом был неуспех с постановкой «Золотой кареты», снова выбивший Леонова из колеи и заставивший писателя взять новую паузу.
И здесь, наконец, сложатся такие обстоятельства, что буквально подвигнут писателя к созданию новой книги.
Стоит вспомнить, что все, начиная с «Соти», свои романы и все, начиная с «Половчанских садов», пьесы Леонов делал буквально с натуры: большое строительство, репрессии, война…
Другой вопрос, что всякий раз, когда Леонов пытался взять действительность голыми руками, – ему приходилось долго после этого лечить ожоги.
И выбор всегда был простой – либо публиковать текст, либо спрятать его, как повесть “Evgenia Ivanovna” или, тем более, роман «Ангел»: к 1947-му он уже собрал в синюю папку рукопись в 17 авторских листов и отдал жене на хранение – мечтать о публикации подобной книги было бессмысленно.
В случае с «Русским лесом» Леонов снова пытается идти «на вы», с открытым лицом… Однако делать это всё сложнее, и ему придется искать компромиссы, о которых мы еще вспомним.
Ознакомительная версия. Доступно 29 страниц из 193
