в том же платье и шляпе вместе с Явленским на лугу. В картине «Слушающий» просвечивает скрытый юмор Эллы: ссутулившийся за столом Явленский, толстощекий, с растерянным лицом, слушает обсуждение новых теорий искусства, которое ведут в столовой Веревкина и Кандинский. Розовые лицо и рубашка, две голубые точки глаз под приподнятыми бровями, стилизованный нос над загнутыми вверх усами и бородой, с двумя колбасками, лежащими перед ним на тарелке, – Явленский выглядит как оживший знак вопроса.
Летом 1909 года Мюнтер первой из четверки решилась попробовать еще одну, необычную технику – подстекольную живопись. Они с Кандинским давно коллекционировали деревянные резные фигурки, вотивные[266] таблички и другие религиозные предметы, расписные тарелки и кувшины, скульптуры и статуэтки со всего мира, которые быстро заполняли полки в доме. Явленский обратил их внимание на одного человека в кожаных брюках и куртке, в баварской шляпе с петушиным пером и с огромным рюкзаком за спиной. Он в местных трактирах продавал отдыхающим маленькие стеклянные картины в рамках – мадонн и святых, деревенские пейзажи, жанровые картинки и виды окрестностей, нарисованные яркими красками, по 50 пфеннигов за штуку.
В XVIII веке подстекольная живопись была в этом регионе важным ремеслом; торговцы колесили на телегах, груженых «священными проповедями», по деревням «Тироля, Баварии, Швабии, Франконии и Озерного края», [чтобы] обеспечить пасторов пищей для их духовной паствы[267]. Теперь же Генрих Рамбольд[268] остался в Мурнау последним художником по стеклу. Он создавал на стекле завораживающие образы. «Все его цвета улыбаются, и он знает, что важно: чистые красный и синий и плотные мазки. В нем еще живет чувство главного и народного»[269].
Тем, что этот вид искусства не был полностью забыт, город был обязан работнику пивоварни Pantl: с конца 1880-х годов Иоганн Кройтц собрал в своем доме у крепостного рва около тысячи подстекольных картин со всего региона – Баварского и Богемского леса.
«Красиво нарисованный Мартерл и тому подобное старое искусство» Мюнтер уже видела в Южном Тироле в 1908 году, но, по воспоминаниям Мюнтер, «с картинами под стеклом… мы познакомились только здесь. Мы все были в восторге от этих вещей». Она отправляется в мастерскую Рамбольда: «Я была… первая среди моих знакомых, кто взял стеклянные пластины и тоже что-то сделал. <…> Я была в восторге от техники и от того, как прекрасно все получается, и постоянно рассказываю об этом К., чтобы и его побудить заняться этим»[270].
Элла приступила к работе смело, раскованно, открыто, с готовностью к экспериментам. Черные границы и цветные участки между ними, упрощенные формы – все это было созвучно тому, что она реализовала в пейзажах в прошлом году. От Рамбольда она узнала, как создается мир под стеклом в зеркальном отражении, слой за слоем; как резать стеклянные пластины, как тушью перенести контуры эскиза на обратную сторону стекла, как сначала наносится штриховка, а затем раскрашиваются объекты и наконец создается фон. Сначала Элла тщательно копировала шаблоны Рамбольда, а затем решилась создать что-то новое. Натюрморт на полке кухонного уголка, старуха с младенцем на руках и девочка с куклой, стоящие перед Шлоссбергом («Крестьянка из Мурнау с детьми»), напоминают фотографии Мюнтер, на которых она запечатлела женщин в Мурнау – снимок бабушки Эхтер на Пфаррштрассе или семьи Штрайдель в праздничных нарядах на главной улице. Девочка похожа на племянницу Фридель, которую она сфотографировала во время летних каникул с ее родителями, Эмми и Георгом, незадолго до покупки дома.
Элла и Василий собрали около 130 подстекольных картин, 20 из которых купили у Кройтца, а остальные – на ярмарке Ауэр Дульте. К коллекции добавились их собственные картины, развешенные на стенах сначала в доме в Мурнау, а 1 октября 1909 года – в их первой совместной городской квартире на Айнмиллерштрассе, 36. Комнаты находились этажом ниже предыдущей квартиры Кандинского. Их соседями стали Лили и Пауль Клее, которого в 1913 году Элла изобразила на одной из своих самых известных картин, «Мужчина в кресле». Фигура Клее ярко светится на фоне темной комнаты с подстекольными картинами на темно-зеленой стене и маленьким столиком с расставленными на нем фигурками. Позднее Мюнтер вспоминала: «Когда он сидел в моем кресле для размышлений и беседовал с Кандинским, я вдруг увидела… насколько живописна его фигура в этой комнате. Я достала свой альбомчик… и быстро и незаметно сделала набросок. Белые брюки стали центром композиции, а корпус – частью орнамента в сочетании со множеством прямоугольников – креслом и картинами на стене. Все формы чудесным образом сочетались друг с другом, вплоть до мельчайших деталей. Вероятно, я нарисовала эту картину на следующий день. <…> Как большинство моих работ, в том числе лучшие из них, она была написана за один сеанс»[271].
В. Кандинский. Плакат первой выставки «Нового объединения художников Мюнхена»
Безумец из Таннхаузера
Пресса обрушила весь свой гнев на выставку, зрители ругались, угрожали, плевали на картины.
Василий Кандинский
В то время как Четверка из Мурнау осваивала новую творческую территорию, жизнь в «городе искусств», Мюнхене, стагнировала. Кандинский еще весной 1904 года сетовал, что город разрастается во все стороны, а искусство все падает и падает. Художники один за другим покидали город. А те, кто еще оставался, не могли обойтись без Сецессиона, который хотя на словах и прилагал усилия, но все больше погружался в депрессию[272].
Четыре года спустя, в октябре 1908 года, по случаю 750-летнего юбилея города, около трех миллионов посетителей побывали на холме Терезиенхёе, чтобы посетить выставку «Мюнхен 1908». В огромных залах нового выставочного центра были представлены прикладное искусство, народные промыслы и различные ремесла. Были там также бедуинская деревня с жителями, похожая на популярные в то время народные шоу, и огромный парк развлечений со всевозможными ларьками и каруселями, больше напоминавшими Октоберфест[273], чем художественное пространство. Амбициозная цель организаторов выставки состояла не в чем ином, как формировать вкусы посетителей в правильном направлении. Отцы города хлопали по плечу устроителей, добившихся такого успеха, который, безусловно, должен был принести Мюнхену репутацию культурного города далеко за пределами страны. «Было бы странно, если бы тут и там в ближайшее время не предпринимались попытки создать нечто подобное, и… до сих пор единичные поборники добра постепенно обрели бы богатое число последователей», – говорилось в анонсе выставки[274].
Василий Кандинский и Габриэле Мюнтер всегда интересовались прикладным искусством. Мюнтер рано познакомилась с работами
