роман так, как будто он живой, а не так, как будто он должен быть трансцендентным. Чаще всего то, что выдают за соприкосновение с трансцендентным, слишком похоже на дрему на церковной скамье.
Знаете, когда это понял Кнаусгор? Когда умер его отец. Карл Уве пытался написать роман об отношениях отца и сына; он брался за него снова и снова, но написанное не казалось ему убедительным. Через несколько месяцев Карл вспомнил об одном случае, произошедшем с ним и его отцом, и написал короткий рассказ. Он был не очень хорош и не представлял особой литературной ценности, но все же в нем было нечто. Карл Уве понял: он не хочет писать историю о каком-то отце, он хочет написать историю о своем отце. Вот почему его ранние наброски были такими безжизненными.
Рано или поздно все мы, писатели, так или иначе принимаемся писать о смерти своих родителей. Немного поразмыслив, мы согласимся, что это хорошо. Писатели, которые не говорят о смерти своих родителей, не делают этого потому, что они сами умерли раньше родителей, а это, как ни посмотри, не может считаться хорошим.
Итак, Кнаусгор написал «Смерть отца»[77], и из этого романа выросла монументальная серия автобиографических книг под названием «Моя борьба», которая сделала его всемирно известным писателем.
Пока что это выглядит как история со счастливым концом, верно? Проблема в том, что «Моя борьба» вызвала настоящую бурю в семье. В «Смерти отца» Кнаусгор подробно описал алкоголизм отца. Незадолго до выхода книги он по просьбе семьи изменил все имена и фамилии, но как он мог изменить имя отца? Как он мог скрыть, что его отец – это его отец?
В результате семья со стороны отца перестала разговаривать с писателем. Но этого ему показалось мало, и он решил, что во втором раунде расскажет о своем браке. Его жена, Линда Бустрём, тоже писательница, знала, что пришла ее очередь, и обратилась к мужу с единственной просьбой: пожалуйста, Карл Уве, сделай так, чтобы я не была скучной.
Окончив рукопись, Кнаусгор отправил ее Линде, и та прочла ее во время долгой поездки на поезде. Карл был уверен, что не сделал жену скучной. В романе он со всей откровенностью говорил о биполярном расстройстве Линды и ее серьезных проблемах в отношениях. Завершив чтение, Линда позвонила Карлу Уве и просто сказала ему, что с книгой все в порядке. Через несколько минут она перезвонила и сказала: после того, что он написал, они больше не могут быть вместе. Вскоре у Карла Уве раздался третий звонок, и на этот раз Линда просто рыдала.
– Не то чтобы это был конец света, – сказал Кнаусгор, – но мои книги причинили некоторым людям боль, и в свое время им пришлось несладко.
Строя свои романы из кирпичей дома собственной жизни, вы рискуете – почти наверняка – причинить вред тем, кто возводил этот дом вместе с вами.
9
Персонажи
Знаешь ли ты, что нужно человеку для самоубийства?
У главного героя романа «Туман»[78] Аугусто Переса, может, и самое заурядное имя, какое только можно придумать для персонажа, но это не мешает ему быть одним из самых привлекательных героев испанской литературы. Унамуно выбрал это имя, потому что Аугусто – ничем не примечательный человек, не испытывающий больших страстей и особых надежд. Именно поэтому он решает покончить жизнь самоубийством, но думает, что сначала неплохо было бы посоветоваться с писателем, чье эссе о самоубийстве только что прочитал, – неким Мигелем де Унамуно. Глава, повествующая об их встрече, делает «Туман» незабываемым.
Аугусто Перес, сам того не зная, приходит в дом собственного создателя, где Унамуно говорит своему персонажу, что тот не может совершить самоубийство. «Знаешь ли ты, что нужно человеку для самоубийства?» – спрашивает писатель. «Мужество», – отвечает Аугусто. «Нет, – говорит Унамуно, – прежде он должен быть живым… А ты разве живой?» Затем он дает Аугусто понять, что тот – плод его воображения. Аугусто, поначалу недоверчивый, бунтует и спрашивает Унамуно, не наоборот ли все на самом деле: может, это он более реален, а писатель всего лишь предлог для того, чтобы история Аугусто Переса стала известна миру?
Унамуно приходит в ярость. «Я не желаю больше выслушивать такие дерзости! Да еще от моего собственного создания!» – кричит он. Унамуно в ярости прежде всего потому, что знает: он сам не раз утверждал, что Гамлет или Дон Кихот не менее реальны, чем Шекспир и Сервантес. Писатель решает отомстить своему главному герою и говорит: ты не убьешь себя, потому что мне этого не хочется, я сам убью тебя.
В конце сцены Аугусто, утратив суицидальные порывы, обращается к своему создателю со страшной мольбой: «Я хочу жить… жить… и быть самим собой, самим собой»[79].
Это крик персонажей, отчаянно желающих быть самими собой и стремящихся присвоить себе жизнь, в которой им было отказано.
Мы определили наш вид как Homo narrans, а истории – как суть нашего бытия. Но в чем суть историй? Мы можем попасть в ловушку, решив, что история – это нечто, событие или комбинация событий. Но это не так. История – это некто: когда с кем-то что-то происходит – это и есть история.
Человеку потребовались тысячелетия, чтобы признать, что Земля просто существует. Во всех культурах, на всех широтах, на протяжении веков люди говорили: ну хорошо, Земля существует, но кто-то же должен был ее создать, верно? Человек принимает как должное нечто существующее, но никогда не перестает спрашивать, кто это существующее создал.
Давайте вспомним первую великую историю западной культуры – «Илиаду». О чем она? У многих возникнет соблазн ответить: о Троянской войне. Но Троянская война длилась десять лет, а события в «Илиаде» охватывают всего пятьдесят один день. Не кажется ли вам, что она о чем-то другом? Сам Гомер настолько великодушен, что развеивает наши сомнения уже в первых стихах: «Пой, богиня, про гнев Ахиллеса, Пелеева сына, / Гнев проклятый, страданий без счета принесший ахейцам»[80]. «Илиада» – это история об Ахилле, но даже не обо всем Ахилле, а о его гневе. О конкретном гневе. Гнева одного персонажа оказалось достаточно, чтобы навсегда изменить нашу культуру.
Гарольд Блум утверждал, что Шекспир заново изобрел человека, но, если принять превосходство персонажей, нельзя ли перевернуть эту идею с ног на голову? Почему бы не допустить, что на самом деле это мы – изобретение Отелло, Офелии и короля Лира? Разве не может быть
