деле Адаму Тротту не было позволено поехать в Швецию, как планировалось первоначально. Последняя из нескольких его поездок в эту страну состоялась в июне; в тот раз, потеряв надежду получить от западных союзников заверения, которых так долго добивались заговорщики-антинацисты[707]
, он собирался связаться с советским послом Александрой Коллонтай[708]
через профессора Гуннара Мирдаля[709]
. Однако в последний момент он от этого плана отказался — главным образом из опасения, что в советское посольство в Стокгольме внедрились немецкие агенты. Суббота, 15 июля. Льет дождь. Ходила в кино с Мамá и Мадонной Блюм.
Новый декрет: запрещается ездить на поездах штатским лицам[710]. Мамá придется немедленно уехать, так как декрет вступает в силу через два дня.
Вторник, 18 июля. Сегодня утром уехала Мамá. Вчера вечером мы ужинали с Мадонной Блюм и по пути домой подошли поговорить с русскими казаками, которые находятся здесь со своими лошадьми и, поскольку автомобилей больше нет, используются для перевозки высших чиновников. Мамá дала им сигарет, они стали петь и плясать и были рады снова поговорить по-русски. Несчастные сидят меж двух стульев: с одной стороны, они решили сражаться против коммунизма, но, с другой, так и не допущены по-настоящему в состав немецкой армии.
На работе — телеграмма от Адама, о которой мы заранее договорились: меня вызывают в Берлин к завтрашнему дню.
Казаки, в основной своей массе традиционно антикоммунистически настроенные, были наиболее идеологически мотивированной частью русских добровольцев, сражавшихся на стороне немецкой армии. Они переходили к немцам — вместе с семьями — целыми станицами. Под командованием немецкого генерал-майора Хельмута фон Панвица[711] и смешанного контингента немецких, бывших красноармейских и белоэмигрантских офицеров, казачьи части особо эффективно проявили себя в военных действиях против партизан в Югославии[712]. В последние недели войны они пробились в Австрию, где около 60 000 казаков сдалось англичанам. Последние поступили с ними так же, как с упоминавшейся ранее Русской освободительной армией генерала Власова. Убедив казаков, что они будут переселены в заморские страны, на самом деле, в соответствии с Ялтинскими соглашениями, их насильственно передали советской стороне. Многие из казаков (в том числе женщины и дети) покончили с собой. Высших офицеров повесили; большинство младших офицеров расстреляли; остальных отправили в ГУЛАГ, откуда мало кто вернулся.
1944
19 июля — сентябрь
Еще перед войной ряд видных военных и государственных деятелей Германии начали все более критически относиться к агрессивной внешней политике Гитлера, которая не ограничивалась несоблюдением постыдного Версальского договора (неприемлемого для всех немецких патриотов)[713], а была нацелена на установление немецкой гегемонии над всей Европой и на захват восточноевропейских стран. Однако по мере того как Гитлер шествовал от одной дипломатической, а затем и военной победы к другой, оппозиция становилась все более обессиленной. К тому же ряды оппозиционеров редели — от смещений с постов, разочарований, арестов и даже казней[714].
Но когда начались неудачи на Восточном фронте, а затем произошла Сталинградская катастрофа, в рядах вооруженных сил и Генерального штаба возобновилось брожение и появилось новое поколение сопротивленцев, которое сомкнуло ряды с уцелевшими элементами предшествовавших заговоров[715]. Душою нового плана свержения нацистского гнета были видный военачальник генерал-полковник Фридрих Ольбрихт[716] и молодой, переживший тяжелое ранение полковник граф Клаус Шенк фон Штауффенберг[717]. Задуманную ими и их товарищами попытку убить Гитлера и захватить власть и описывает Мисси на следующих страницах.
Примечание Мисси:
Весь этот раздел был перепечатан мною в сентябре 1945 года на основе сделанных в то время лишь мне самой понятных стенографических записей.
БЕРЛИН. Среда, 19 июля. Сегодня я уехала из Круммхюбеля — подозреваю, навсегда. Я все упаковала и взяла с собой лишь самое необходимое. Остальное будет находиться у Мадонны Блюм, пока я не выясню, что со мной будет.
Мы доехали до Берлина в одиннадцать часов утра, но из-за недавних воздушных налетов все вокзалы в хаотическом состоянии. Наткнулась на старого принца Августа Вильгельма Прусского, четвертого сына покойного кайзера, который любезно помог мне донести багаж. Такси больше нет, и мы сели в автобус. В конце концов меня высадили у Герсдорфов.
Поскольку теперь лето, они обедают в верхней гостиной, хотя в ней все еще нет окон. Я застала там всегдашнюю компанию плюс Адам Тротт.
Позже у меня с Адамом был долгий разговор. Он выглядит очень бледным и усталым, но, судя по всему, рад меня видеть. Он в ужасе оттого, что Лоремари Шёнбург вернулась в Берлин. Его очень беспокоят ее непрекращающиеся попытки свести вместе людей, которых она подозревает в сочувственном отношении к тому, что я называю die Konspiration [заговор], и многие из которых уже принимают в нем активное участие, так что им и так с трудом удается отвести от себя подозрения. Каким-то образом она узнала и о причастности Адама; теперь она не дает покоя и ему и его окружению, в котором она получила прозвище Лоттхен (в честь убийцы Марата — Шарлотты Корде)[718]. Многие прямо считают ее опасным человеком. Она и на меня жаловалась: я-де не желаю принимать активное участие в приготовлениях.
Дело в том, что между всеми ними и мной существует фундаментальная разница во взглядах: не будучи немкой, я заинтересована только в уничтожении Сатаны. Я никогда не придавала большого значения тому, что будет потом. Будучи немецкими патриотами, они хотят спасти свою страну от полного краха путем создания своего рода временного правительства. Я никогда не верила, что даже такое временное правительство окажется приемлемым для союзников, которые отказываются проводить различие между «хорошими» и «плохими» немцами[719]. Это, конечно, их роковая ошибка, и все мы, вероятно, дорого за нее поплатимся.
Мы договорились не встречаться до пятницы. Когда он ушел, Мария Герсдорф заметила: «Он так бледен и истощен; иногда мне кажется, что ему осталось недолго жить».
По мере того как война затягивалась, вовлекая все новые и новые европейские государства, и по мере того как росло число погибших, масштабы людских страданий и материальных разрушений и поступали все новые сведения о зверствах немцев, союзникам становилось все труднее проводить различие между Гитлером с его пособниками и так называемыми хорошими немцами и вести политику, которая позволила бы Германии, очищенной от нацизма, снова войти в сообщество цивилизованных наций. Тем более что, за исключением заверений и обещаний со стороны немногих отдельных лиц, никогда не было никаких весомых
