Толстой действительно делал нечто революционное для российской педагогики того времени: учил детей самостоятельно мыслить и творить.
Его педагогическая философия была проста: детей следует оставить в покое. Каждый день над входом в школу учащиеся видели табличку, указывающую, что вход и выход свободный{40}. Что бы ни делал этот учитель-оригинал, чтобы вдохновить учеников, его приемы, судя по всему, работали; каждое утро дети в чистеньких кафтанах с радостью шли в школу, а после учебы даже отказывались идти домой. Любовь была взаимной. Эти крестьянские дети, уверял Толстой, дали ему больше знаний о том, как надо писать, чем старые пыльные немецкие классики: «Мне казалось столь странным, что крестьянский, полуграмотный мальчик вдруг проявляет такую сознательную силу художника, какой, на всей своей необъятной высоте развития, не может достичь Гёте», – написал гордый учитель, прочитав рассказ одного из своих любимых учеников, Федьки. И далее: «Мне очень интересно будет знать мнение других ценителей, но я считаю долгом откровенно высказать свое мнение. Ничего подобного этим страницам я не встречал в русской литературе»{41}.
Со временем окрыленный успехами учитель начал подумывать о том, не вернуться ли к беллетристике и не начать ли снова писать самому – в перерывах между учительством, охотой, сельским хозяйством, пчеловодством, азартными играми, случайными связями и, в сентябре 1862 года, женитьбой. Так много всего происходило в его жизни – неудивительно, что трудно было остановиться на какой-либо одной идее следующей книги. Толстой работал над небольшой повестью о добром мерине «Холстомер», комедией «Зараженное семейство», небольшим необычным рассказом «Сон» (который никто не захочет публиковать) и несколькими статьями о своих педагогических опытах в яснополянской школе. Однако все это время ему не давала покоя мысль о написании исторического романа. «А так и тянет теперь к свободной работе de long haleine [на продолжительное время], – признавался он в письме своей будущей своячнице Елизавете Берс в октябре 1862 года, – роман или т. п.»{42}.
Ключевые слова здесь – «роман или т. п.», потому что Толстой не знал, действительно ли хочет писать именно роман. Все, что он знал, – что эта зревшая в его воображении грандиозная свободная вещь должна быть достойна пера самого Федьки. Иными словами, это должна была быть книга, созданная смелым детским умом, не боящимся экспериментировать с новыми формами, ломающая многие правила и говорящая правду обо всем, что в ней описано.
Секрет литературного подхода Толстого, пожалуй, лучше всего передает термин «остранение», введенный в оборот в 1920-х годах небольшой, но влиятельной группой советских литературоведов. Гений Толстого, по мнению представителей формалистической школы, заключается в его необъяснимой способности делать знакомый, повседневный мир незнакомым и потому свежим. Подобно Сезанну, который нарисовал яблоко так, что зрителям казалось, будто они видят этот плод впервые, Толстой изображает жизнь с почти обескураживающей правдивостью. Действительно, «Война и мир» вынуждает читателей, воспитанных на более гладких литературных текстах, отказаться от привычных представлений и погрузиться в вымышленный дивный новый мир, который при всей его странности начинает ощущаться более реальным, чем сама реальность.
Толстой почти готов приступить к написанию «Войны и мира», 1862 г.
Представьте, каково же было удивление русского читателя, который, проснувшись ясным январским утром 1865 года, готовился приступить к чтению первого фрагмента этого поразительного литературного произведения! Вообразите: вот вы нащупываете у кровати кожаные тапочки, приводите свои упитанные телеса в сидячее положение, нацепляете на нос пенсне и, нетерпеливо разрезав свежий номер «Русского вестника», обнаруживаете там текст следующего содержания:
– Еh bien, mon prince. Genes et Lucques ne sont plus que des apanages, des поместья, de la famille Buonaparte. Non, je vous préviens, que si vous ne me dites pas, que nous avons la guerre, si vous permettez encore de pallier toutes les infamies, toutes les atrocités de cet Antichrist (ma parole, j'y crois) – je ne vous connais plus, vous n'êtes plus mon ami, vous n'êtes plus мой верный раб, comme vous dites[21]. Ну, здравствуйте, здравствуйте. Je vois que je vous fais peur[22], садитесь и рассказывайте[23].
Русского читателя XIX века вряд ли смутило бы начало романа на французском, но само содержание фрагмента наверняка повергло бы его в полнейшее недоумение: на первой же странице романа он был атакован чрезмерно оживленной хозяйкой светского салона, мечущей в ничего не подозревающих гостей самые настоящие пушечные ядра – последние политические сплетни. Дело происходит в 1805 году. Россия уже втянута в войну с Наполеоном, выигравшим решающие сражения и продвигающимся на восток. Российская армия под командованием Кутузова только что выступила из Петербурга, чтобы присоединиться к австрийским войскам. Сообщая прибывшему князю Василию Курагину новость о последних зверствах Наполеона, эта самая Анна Павловна Шерер грозится немедля положить конец их дружбе с князем, если тот в свете последних событий не проявит достаточно патриотизма.
Как ни странно, Анна Павловна ведет свой патриотический штурм на языке той самой французской угрозы, о которой говорит. На самом деле на французском написано добрых 2,5% этой национальной русской эпопеи – еще одна странность романа, которая сводит с ума современных читателей. Стремясь во всем находить поучительный смысл, Толстой использует эту странность, чтобы дать читателям и критикам урок искусствоведения: «Упрек в том, что лица говорят и пишут по-французски в русской книге, подобен тому упреку, который бы сделал человек, глядя на картину и заметив в ней черные пятна (тени), которых нет в действительности»{43}.
Искусство не должно быть фотографическим снимком реальности. Скорее, считал Толстой, оно должно освещать важнейшие, часто скрытые истины жизни. Переизбыток французского в книге имеет глубокий смысл, потому что высвечивает тот «французский склад мысли»{44}, который, как считал Толстой, начал распространяться в российском высшем обществе со времен Петра I, вестернизировавшего Русь в начале XVIII века. Потребовалось физическое вторжение Франции столетием позже, чтобы убедить русских, что они, в конце концов, не французы и что это, может быть, хорошо, указывал Толстой. Ведь именно бесшабашные славяне в кишащих вшами шинелях с их неортодоксальной военной тактикой, а не рациональные немцы и не благовоспитанные британцы смогли положить конец господству Наполеона в Европе. Можно ли лучше воспеть эту победу, чем воссоздав в возвышенном русском стиле момент пробуждения русского национального самосознания, когда сводят счеты со всем, буквально со всем французским; черт побери, в книге, вызвавшей революционные изменения традиционного европейского романа, даже поверженный Наполеон вынужден иногда говорить по-русски!
И кто же еще мог бы быть ее героем,
