что управляют механизмом. В таких обстоятельствах выживут и будут счастливы только те персонажи, которые более других способны принять неопределенность и сумеют совершенно по-новому взглянуть на жизнь. Догадываетесь, о ком идет речь? Да-да, представьте себе, одним из них окажется толстый, неуклюжий молодой человек, дружно презираемый посетителями светского салона. Другим персонажем будет Наташа Ростова, женская ипостась Пьера, еще одна «широкая русская душа» – девочка с большим сердцем, по-детски открытая миру.
Мы встречаем эту темноглазую, живую 13-летнюю девочку, когда она шумно врывается в комнату, где взрослые пытаются вести светскую беседу. Черные кудри сбились назад, тонкие детские плечики двигаются в корсаже от быстрого бега. В этот день Ростовы празднуют именины Наташи и ее матери, и сотни гостей приходят в хорошо знакомый дом на Поварской улице, чтобы поздравить именинниц. Вся Москва гудит новостью о войне, объявленной манифестом Александра I, и наборе рекрутов. Но кто же захочет говорить о каком-то скучном Бонапарте, если есть кукла Мими, с которой можно играть! Для Наташи, прошу заметить, Мими – живая, и горе тому взрослому, который, проявляя притворный интерес к миру Наташи, спрашивает ее снисходительным тоном: «Скажите, моя милая… как же вам приходится эта Мими? Дочь, верно?»[31] Наташа игнорирует вопрос и серьезно смотрит на гостью, как бы давая понять, что такими вещами не шутят.
Позже, за ужином, когда два десятка гостей усаживаются за большой стол в столовой, Наташа прерывает разговор взрослых, потому что ей абсолютно необходимо знать, причем немедленно, какое мороженое будут подавать на десерт. Пускай взрослые спорят, пусть политики и знатоки разглагольствуют об угрозе, исходящей от одержимого манией величия Наполеона, но, клянусь Богом, Наташа хочет ананасное мороженое! Она докучает гостям? Несомненно. Она наивна? Конечно. Но Толстому живая, непосредственная, не умеющая себя вести Наташа нравится куда больше, чем, скажем, ее благонравная старшая сестра Вера, которая гордится тем, что в ее поступках «никогда ничего не может быть дурного»[32]. Для Толстого это означает, что в них также никогда не может быть ничего живого и подлинного.
И вообще, в Наташе что-то есть. Когда она пляшет в народном, свободном русском стиле, от нее глаз не оторвать: «Где, как, когда всосала в себя из того русского воздуха, которым она дышала – эта графинечка, воспитанная эмигранткой-француженкой, этот дух, откуда взяла она эти приемы, которые pas de châle давно бы должны были вытеснить?»[33]. Толстой сам отвечает на свой вопрос: «Всосала в себя из того русского воздуха, которым она дышала» – то есть из непосредственного окружения, из самой русской жизни. Если бы Наташа танцевала в Большом театре, она, наверное, поразила бы зрителей большим техническим совершенством, но при этом наскучила бы им до слез. Живой танец Наташи вызывает слезы иного рода у Анисьи Федоровны, прислуги Наташиного дядюшки: женщина смотрит на «эту тоненькую, грациозную, такую чужую ей, в шелку и в бархате воспитанную графиню, которая умела понять все то, что было и в Анисье, и в отце Анисьи, и в тетке, и в матери, и во всяком русском человеке»[34].
Что делает в этот момент девочку-подростка восхитительным художником? Ее творчество, которое рождается не от блестящей техники или даже таланта, но от чего-то, прячущегося глубоко в душе Наташи, от ее инстинктивной открытости миру и непреодолимого стремления к подлинному самовыражению. Ее тело само находит нужные движения, понимает, чтó именно оно хочет выразить и как это сделать, и выражает это хорошо: «Как только она стала, улыбнулась торжественно, гордо и хитро-весело, первый страх, который охватил было Николая [брата Наташи] и всех присутствующих, страх, что она не то сделает, прошел, и они уже любовались ею»[35].
Страх, вызываемый вначале у Николая и других зрителей порывом Наташи, хорошо знаком любому художнику. В семь лет, будучи начинающим актером, я так боялся выступать перед родными, что прятался под обеденный стол, где, зажмурившись и заткнув уши от страха, повторял свои реплики – боялся, что близкие поймают меня на неточности. Но, как показывает пример Наташи, иногда, позволив себе сделать что-то неправильно, мы находим ключ к тому, как сделать это правильно. Вспомнить этот урок пришлось и самому Толстому. В наброске введения в роман, сочиненном сразу после публикации первых фрагментов «Войны и мира», он признавался:
Я боялся писать не тем языком, которым пишут все, боялся, что мое писанье не подойдет ни под какую форму, ни романа, ни повести, ни поэмы, ни истории, я боялся, что необходимость описывать значительных лиц 12-го года заставит меня руководиться историческими документами, а не истиной, и от всех этих боязней время проходило, и дело мое не подвигалось, и я начинал остывать к нему. Теперь, помучавшись долгое время, я решился откинуть все эти боязни и писать только то, что мне необходимо высказать, не заботясь о том, что выйдет из всего этого, и не давая моему труду никакого наименования{46}.
Создавать великолепное произведение искусства, считает Толстой, все равно что жить полной жизнью – этому нельзя специально научиться; это как управление автомобилем в ночное время: вместо того чтобы сосредоточиться на дороге и смотреть только вперед, лучше перестать напрягать глаза и довериться более восприимчивому и умному периферическому зрению. Сосредоточиваясь только на том, куда, как вы полагаете, вы должны добраться, часто бывает трудно добраться куда-либо вообще. Наглядный пример – одержимость Наполеона покорением России-матушки. Его мания величия и стремление к одной цели заставляет глубоко увязнуть в стране, которую с его «мыслями французскими» он постичь не может, – в стране с ее природой и просторами, трескучими морозами и решительными и прекрасными жителями, стране, способной уничтожить эту, казалось бы, непобедимую машину для убийства.
Соответственно, в знаменитой сцене, когда Наташа впервые посещает оперу, она, несмотря на все охи и ахи заядлых театралов, восхищающихся слащавой любовной историей и знаменитой французской танцовщицей Дюпорт в главной роли, видит на сцене только доски, крашеные картины, изображающие деревья, мужчину в шелковых, в обтяжку, панталонах, который что-то поет и разводит руки перед толстой женщиной в белом шелковом платье, сидящей на скамеечке, к которой приклеен сзади зеленый картон. Фальшивое представление может приятно пощекотать чувства, но не способно серьезно задеть душу. Подлинное искусство, настаивает Толстой, должно пленять воображение, всего лишь говоря правду, – не более и не менее.
Правда, конечно, включает и разбитые коленки, и разбитые сердца; в этом Наташа и Пьер не раз убедятся в ходе повествования. Так может быть, этим двум мечтателям лучше было бы образумиться?
