пленных, нуждающихся в нем так же сильно, как он сам – в Платоне Каратаеве. Эти люди уважают Пьера за его образованность, силу, искренность, простоту и способности. Особенно они восхищаются его «непонятною для них способностью сидеть неподвижно и, ничего не делая, думать»[220]. Те качества, которые в глазах представителей высшего общества всегда делали Пьера чудаком, обусловливают его моральный авторитет в среде страдающих соотечественников.
Эти качества также помогают преодолевать испытания военного времени. Граф не только обретает собственный каратаевский мир, но и испытывает… радость. Проснувшись однажды утром, Пьер выходит из сарая и любуется чудесным утренним солнцем, освещающим древнюю российскую столицу:
…Пьер почувствовал новое, не испытанное им чувство радости и крепости жизни.
И чувство это не только не покидало его во все время плена, но, напротив, возрастало в нем по мере того, как увеличивались трудности его положения[221].
Если отмести мысль, что Толстой задумал своего героя как тип русского мазохиста из тех, каких мы часто встречаем у Достоевского, придется искать другое объяснение тому факту, что Пьер, когда ему особенно трудно, радуется жизни даже сильнее. По природе своей тонко чувствующая Наташа Ростова, встретив Пьера после его возвращения из плена, так объяснит этот очевидный парадокс: «Знаешь, Мари, – вдруг сказала Наташа с шаловливою улыбкой, которой давно не видала княжна Марья на ее лице. – Он сделался какой-то чистый, гладкий, свежий; точно из бани, ты понимаешь? – морально из бани. Правда?»[222].
Отсылка к бане имеет еще более глубокий смысл, чем может показаться на первый взгляд, – ведь в русской бане физическая боль органично сочетается с ощущением очищения, как я не раз убеждался на собственном опыте. Я (с болью) убеждаюсь в этом каждый раз, когда приезжаю в Россию. Взять хотя бы этот странный банный ритуал – хлестанье тела березовым веником: человек лежит совершенно голый, на горячих деревянных полатях, а старший товарищ (тоже голый) хлещет его березовым веником по спине, и без того обожженной невыносимо горячим паром, чтобы стало еще больнее. К концу этого небольшого сеанса пыток вы действительно чувствуете себя чистым – как духовно, так и физически. Нечто подобное случилось с Пьером в плену.
До того как столкнуться с испытаниями военного времени, Пьер совершает ошибку, свойственную многим из нас: он приравнивает счастье, во-первых, к признанию собственной состоятельности, а во-вторых, к достижению неких туманных целей. Только в плену наконец разрывается этот порочный круг завышенных ожиданий и горьких разочарований. Внезапно оказывается, что лучшего места для жизни не существует. Нет ни мира, который нужно спасти; ни утопии, которую нужно построить; ни вина, ни красивой женщины, ни игры в покер как средств, позволяющих увлечься и забыться. Обстоятельства вынуждают Пьера отказаться от этих сумасшедших «американских горок» и помогают обрести твердую почву под ногами и начать жить, как Платон Каратаев, здесь и сейчас:
Он испытывал чувство человека, нашедшего искомое у себя под ногами, тогда как он напрягал зрение, глядя далеко от себя. Он всю жизнь свою смотрел туда куда-то, поверх голов окружающих людей, а надо было не напрягать глаз, а только смотреть перед собой[223].
И то, что он обнаруживает прямо перед собой, совершенно и прекрасно таким, каково оно есть:
Теперь же он выучился видеть великое, вечное и бесконечное во всем, и потому естественно, чтобы видеть его, чтобы наслаждаться его созерцанием, он бросил трубу, в которую смотрел до сих пор через головы людей, и радостно созерцал вокруг себя вечно изменяющуюся, вечно великую, непостижимую и бесконечную жизнь. И чем ближе он смотрел, тем больше он был спокоен и счастлив[224].
Вы наверняка знаете старую притчу о человеке, который жаловался на то, что у него не было ботинок, – до тех пор, пока не встретил человека, у которого не было ног. Толстой использует образ Пьера, чтобы сказать нечто подобное: человек, который недавно думал, что пуля вот-вот вышибет ему мозги, больше не жалуется на то, что он не такой блестящий и успешный, как его самый близкий друг князь Андрей, и не сетует на то, что все пошло не совсем так, как он надеялся. Пьер просто радуется, что его голова осталась цела. И этот новый взгляд на вещи дает новые силы.
Теперь, когда он лишился всего – положения в обществе, денег, имущества, жизненных удобств и даже имени, когда он почти полностью лишился свободы, Пьер чувствует себя, как это ни парадоксально, столь же свободным, как тогда, когда у него было все:
…Впоследствии и во всю свою жизнь Пьер с восторгом думал и говорил об этом месяце плена, о тех невозвратимых, сильных и радостных ощущениях и, главное, о том полном душевном спокойствии, о совершенной внутренней свободе, которые он испытывал только в это время[225].
Кому-то эти строки могут показаться странными, если не пугающими. Как может Пьер испытывать «совершенную внутреннюю свободу» в плену? Может, говорит Толстой, потому что Пьер с радостью осознаёт – вероятно, впервые в жизни – ту свободу, которую никто никогда не сможет у него отнять: свободу выбирать, как реагировать на обстоятельства, в которых он оказался[226]. И это, в конце концов, единственный выбор, который у него – да и у всех нас – действительно есть; ведь горькая правда заключается в том, что наши индивидуальные судьбы во многом определяются внешними силами, над которыми мы практически не властны.
Подумайте, например, обо всех событиях, значительных и незначительных, в результате которых Пьер оказывается в том положении, в каком оказывается. Что, если бы он, например, не поспешил на помощь молодой армянке, к которой приставали французские солдаты, и если бы у него тогда не нашли пистолета и кинжала, и, если бы он не был «в том восторге бешенства, в котором он ничего не помнил»[227], от чего французский солдат пришел в ужас? Могли ли враги в этом случае принять его всего лишь за безобидное и ни в чем не повинное гражданское лицо, которым он на самом деле и был, и отпустить? Или что было бы, если бы Пьер не был незаконнорожденным сыном и после смерти матери не остался бы сиротой, а вырос, скажем, в заботливой семье? Может, он чувствовал бы себя более внутренне защищенным и, соответственно, был бы менее склонен к поиску источника радости на пути, который мы назвали бы неверным?
Если посмотреть
