мог?» – спрашивают они, и в их голосе звучит разочарование.
«Ну а вы когда-нибудь были в такой ситуации?» – спрашиваю я. Они долго молчат. «Не были, и я не был, – говорю я. – Поэтому, знаете ли, не могу с уверенностью сказать, что, будь я на месте на месте Пьера, то есть опасаясь за свою жизнь, не поступил бы точно так же, как он».
Ведь Пьер всего лишь человек – ни больше ни меньше. Он оступается, как все мы. И все же, несмотря на многочисленные ошибки, идет вперед, чувствуя боль мира, впитывая его радости и принимая его возможности, как делают лишь немногие из нас. Возможно, вместо того чтобы судить Пьера за недостатки, лучше ценить его уникальные сильные стороны, и прежде всего, может быть, самую сильную из них – стремление в самые мрачные времена жить так полно и гуманно, как только возможно.
Удовлетворение, которое он испытывает в плену, конечно, недолговечно. Жизнь идет своим чередом. В конце концов Пьера и его товарищей по плену освобождает отряд русских солдат. После войны герой возвращается в Москву, жизнь входит в привычную колею, и его ждут новые битвы: от борьбы за реформирование коррумпированного правительства, с одной стороны, до борьбы за чистую попку своего ребенка – с другой, причем в последнем деле, как с гордостью заявляет его жена Наташа, Пьер добивается значительных успехов. Однако воспоминания о преобразующих неделях плена продолжают незаметно, но серьезно влиять на него, оставаясь вечным напоминанием о том, что значит жить.
«У кого есть Зачем жить, может вынести почти любое Как»{131}, – писал Ницше. И хотя Толстой вряд ли был поклонником немецкого экзистенциалиста, в этом он, скорее всего, согласился бы с ним: если жить – значит страдать, то терпеть страдания – значит найти смысл в своих страданиях. Делают ли трудности нас животными, спрашивает Толстой, или они делают нас лучше? Думаем ли мы только о том, чего, по нашему мнению, желаем, или о том, как сделать нечто значимое из того, что имеем, независимо от того, насколько ничтожным и убогим может казаться это последнее?
Нельсон Мандела[231], чьей любимой книгой была «Война и мир», выбрал последнее. Жизнь Махатмы Ганди полностью изменилась, когда в 24 года он прочел «Царство Божие внутри вас». Страдания не утянули этих людей в бездну. Мандела и Ганди поднялись над собой, превратив свою личную боль в духовную возможность достижения блага для всего человечества. Чтобы демонстрировать такого рода внутреннюю силу, необязательно быть великим человеком с удивительной судьбой. Если это может сделать и нескладный русский граф, живший в России в XIX веке, и безвестный русский мужик, показывает нам Толстой, значит, может и любой из нас, если захочет.
Учитывая ценность того, чтó он в конце концов находит, сможет ли Пьер сделать это снова? Вот что он сам говорит об этом после войны Наташе и княжне Марье:
– Говорят: несчастия, страдания, – сказал Пьер. – Да ежели бы сейчас, сию минуту мне сказали: хочешь оставаться, чем ты был до плена, или сначала пережить все это? Ради Бога, еще раз плен и лошадиное мясо. Мы думаем, как нас выкинет из привычной дорожки, что все пропало; а тут только начинается новое, хорошее[232].
Не такое плохое послание для нашего времени.
Глава 12
Истина
Герой же моей повести, которого я люблю всеми силами души, которого старался воспроизвести во всей красоте его и который всегда был, есть и будет прекрасен, – правда.
Л. Н. Толстой. Севастополь в мае (1855){132}
Возьмем «–изм», любой «–изм»: материализм, атеизм, либерализм, позитивизм, пиетизм, спиритуализм, коммунизм, панславизм (и славянофильство) или, если вы хотите раз и навсегда покончить со всей этой насквозь прогнившей ерундой и начать с нуля, – анархизм. Весь этот набор враждебных друг другу идеологических установок украшал российскую интеллектуальную сцену в 1860-е годы – настоящий шведский стол. Весь этот идеологический мусор сильно огорчал Толстого – не только потому, что, по его мнению, во многом нес ответственность за страдания, которые мы, люди, постоянно причиняем друг другу, но и потому, что, как считал Толстой, самодовольные заявления о владении истиной почти наверняка не ведут к ней. На фоне этого водоворота конкурирующих программ, с сожалением отмечал Толстой в письме 1858 года к литературному критику Василию Боткину, «людей, которые бы просто силой добра притягивали бы к себе и примиряли людей в добре» не наблюдалось{133}. И, пожалуй, мог бы добавить: не было и таких, кто притягивал бы к себе силой искусства.
«Война и мир» бросает вызов интеллектуальному высокомерию всех мастей, показывая, что жизнь бесконечно сложнее, чем все наши убеждения и теории, часто мотивированные слепым эгоизмом. Действительно, уверенность персонажа романа в чем-то является почти безошибочным указанием на то, что он/она ошибается или по крайней мере не совсем прав(а). Возможно, здоровая порция старой доброй русской неуверенности в себе – это не так уж плохо, ибо под ней Толстой подразумевает своего рода стремление к честности и сознательности, которое Пьер проявляет в конце романа. «Ведь я не говорю, что мы должны противодействовать тому-то и тому-то. Мы можем ошибаться, – говорит Пьер своей жене Наташе сразу после возвращения из Петербурга, где пытался объединить консерваторов и либералов, яростно отстаивающих свои точки зрения по поводу будущего страны. – А я говорю: возьмемтесь рука с рукою те, которые любят добро, и пусть будет одно знамя – деятельная добродетель»[233]. Какую именно форму примет эта добродетель, еще не ясно Пьеру, поскольку он не настолько самонадеян, чтобы предполагать, что знает точный пункт назначения, которого нужно достичь, не говоря уже о пути, которым можно туда добраться. Опыт научил его мудрости, сформулированной Тургеневым в письме 1857 года к Толстому: «…правда как ящерица: оставит хвост в руке – а сама убежит: она знает, что у ней в скором времени другой вырастет»{134}.
Этого своего рода смирения и честного самоанализа, считал Толстой, не хватало большинству людей, профессионально занимавшихся поисками истины, – теоретикам и фанатикам самых разных убеждений, которых в то время в России развелось немало. Революция в области науки и научные достижения второй половины XIX века породили множество новых отраслей знания и узких специалистов. Однако, несмотря на то что произведения последнего представителя эпохи Возрождения в России пользовались чрезвычайной популярностью, а в числе его друзей было множество ведущих ученых того времени, сам он
