заботы окружающих, чьи «слова, чувства казались ей оскорблением того мира, в котором она жила последнее время, и она не только была равнодушна, но враждебно смотрела на них»[241].
Но вот Ростовы узнают о гибели Пети. Наташа, еще не осознавая, что произошло, замечает, что ее отец, спотыкаясь, подходит к стулу, падает на него и, закрыв глаза, начинает плакать. В одно мгновение она из эгоцентричного ребенка превращается в полного сочувствия взрослого человека. Толстой описывает этот внезапный сдвиг перспективы как опыт почти физического насилия: «Она почувствовала страшную боль; ей показалось, что что-то отрывается в ней и что она умирает. <…> Увидав отца и услыхав из-за двери страшный, грубый крик матери, она мгновенно забыла себя и свое горе»[242]. На самом деле, продолжает Толстой, так «зажила рана Наташи. Она думала, что жизнь ее кончена. Но вдруг любовь к матери показала ей, что сущность ее жизни – любовь – еще жива в ней. Проснулась любовь, и проснулась жизнь»[243].
«Проснулась любовь, и проснулась жизнь». Эти пять слов поражают до глубины души; в них самая суть «Войны и мира». Любить, говорит Толстой, – значит видеть. Видеть – значит знать правду. А знать правду – значит по-настоящему жить. Неудивительно, что роман, полный глубоких и честных размышлений о боли бытия, в то же время является одним из самых жизнеутверждающих произведений художественной литературы.
Смерть Пети перевернула жизнь не только Наташи. Как мы обнаруживаем, Пьера спасает та же отстраненность, с которой Петя сражался, когда умер. И это не единственное совпадение в судьбах героев романа. Другой персонаж, Долохов, оказывается одним из тех, кто командовал атакой. После он идет позади казаков, несущих к вырытой в саду яме тело Пети. Подумать только – Долохов, тот самый Долохов, который когда-то едва не уничтожил Петиного брата Николая за карточным столом и чуть не убил Пьера на дуэли! Этот ужасный человек, который, кажется, нашел выход своей природной жестокости на поле боя, – воплощение веры Толстого в то, что зло тоже играет необходимую роль, если смотреть на вещи шире. Увидев безжизненное тело Пети, Долохов говорит: «Готов» – с характерной холодностью, «как будто выговаривание этого слова доставляло ему удовольствие»[244]. Денисов, присутствовавший при этом, не говорит ничего. Он только дрожащими руками поворачивает бледное, залитое кровью и грязью лицо Пети к себе и, истерически завывая, хватаясь за ближайший плетень, вдруг вспоминает его слова накануне вечером: «Я привык что-нибудь сладкое. Отличный изюм, берите весь»[245]. Эта сладость будет жить в третьем ребенке Пьера и Наташи, которого они назовут Петей. Все это, вместе взятое, создает впечатление, что мир действительно представляет собой загадочное место, где свершается особая поэтическая справедливость и царит особая гармония наподобие той, о которой Толстой писал в дневнике в 1863 году: «Идеал есть гармония. Одно искусство чувствует это»{136}.
Мы подключаемся к этой гармонии, когда ослабляем привязанность к своим собственным идеям, к нашему эго, когда преодолеваем настойчивое желание видеть мир таким, каким бы нам хотелось бы его видеть, – когда, иными словами, учимся видеть так, как видит Толстой. Конечно, было бы утешительно, если бы он предложил какое-нибудь ясное рациональное или религиозное объяснение того, почему юный Петя Ростов должен умереть, а его тезка Пьер Безухов – жить. Однако цель Толстого как художника – не предлагать поверхностные рецепты избавления от причины нашего беспокойства, но всего лишь точно описывать положение вещей. Оно, полагает писатель, не так прекрасно, как нам хотелось бы, но и не столь мрачно и бессмысленно, как мы часто опасаемся. Радость и трагедия, сладость и печаль – это инь и ян жизни, навсегда придающие смысл одно другому, даже если уравновешивают друг друга. Не то чтобы осознание этого серьезно помогает смягчить вполне реальное горе, испытываемое Ростовыми, – да оно и не должно этого делать. Но оно может, во всяком случае, помочь увидеть смысл этого горя в более широком контексте, позволяющем Ростовым обнаружить возможности внутри своей боли, а всем нам – распознать в горе значимый и по-своему прекрасный рефрен в великом концерте жизни.
Узнав о смерти Пети, мы читаем еще несколько коротких глав и видим, что Пьер, все еще томящийся в плену, измученный голодом и усталостью, в болезненном полусне вспоминает давно забытого старичка учителя, который в Швейцарии преподавал ему географию. Во сне учитель показывает ему глобус:
Глобус этот был живой, колеблющийся шар, не имеющий размеров. Вся поверхность шара состояла из капель, плотно сжатых между собой. И капли эти все двигались, перемещались и то сливались из нескольких в одну, то из одной разделялись на многие. Каждая капля стремилась разлиться, захватить наибольшее пространство, но другие, стремясь к тому же, сжимали ее, иногда уничтожали, иногда сливались с нею.
– Вот жизнь, – сказал старичок учитель.
«Как это просто и ясно, – подумал Пьер. – Как я мог не знать этого прежде»[246].
Пьер не знал этого прежде, поскольку, говорит нам Толстой, для того чтобы самые простые и ясные истины стали простыми и ясными, часто требуются долгие годы борьбы и поисков. Большая часть нашей жизни – всего лишь капля на этом колеблющемся земном шаре, не так ли? Каждый из нас идет по жизни, стремясь реализовать себя согласно своим идеям, своим идеалам, в то же время постоянно подвергаясь воздействию внешних обстоятельств, и вступает в контакты с другими людьми на их путях. Эти пути сближаются, пересекаясь, – иногда неожиданно и мощно, как пути Николая Ростова и княжны Марьи, встретившихся в разгар смуты 1812 года, а иногда, как в случае с Пьером и Наташей, постепенно. Время от времени сталкиваются целые народы, как это случилось с французами и русскими; такое столкновение приводит к перестройке политического и культурного ландшафта. И все же, несмотря ни на что, жизнь течет бесконечно, вечно меняясь, вечно обновляясь.
Почему, можем мы задаться вопросом, помимо длинного описания ночной фуги, которую слышит Петя, Толстому понадобилась еще одна сложная метафора, передающая прекрасную текучесть жизни? По той же причине, по которой он собрал почти 600 персонажей на полутора тысячах страниц романа, чтобы дать бесчисленное множество вариаций его центральной темы – поиска человеком смысла в безжалостном, нестабильном мире. Как никакой индивидуальный опыт не заключает в себе всего смысла человеческого существования, так ни одна метафора не передает полностью всей правды о жизни. И Толстой продолжал писать, вводил в роман все новых героев,
