и шквал мыслей проносится в его голове:
«Отец, – думал он. – Отец (несмотря на то что в доме было два похожих портрета, Николенька никогда не воображал князя Андрея в человеческом образе), отец был со мною и ласкал меня. Он одобрял меня, он одобрял дядю Пьера. Что бы он ни говорил – я сделаю это. <…> Я знаю, они хотят, чтобы я учился, и я буду учиться. Но когда-нибудь я перестану; и тогда я сделаю. Я только об одном прошу Бога: чтобы было со мною то, что было с людьми Плутарха, и я сделаю то же. Я сделаю лучше. Все узнают, все полюбят меня, все восхитятся мною»[253].
Звучит знакомо? Много лет назад, накануне Аустерлицкой битвы, князь Андрей думал о том же: «…ежели хочу этого, хочу славы, хочу быть известным людям, хочу быть любимым ими, то ведь я не виноват, что я хочу этого, что одного этого я хочу, для одного этого я живу»[254]. К счастью, Николенька еще молод, и у него будет много больше возможностей определить и переопределить свое понимание славы, прежде чем броситься под огонь противника на поле боя. У него также есть наставник Десаль, который утешает и направляет его:
– Etes-vous indispose?[255] – послышался голос Десаля.
– Non[256], – отвечал Николенька и лег на подушку. «Он добрый и хороший, я люблю его, – думал он о Десале. – А дядя Пьер! О, какой чудный человек! А отец? Отец! Отец! Да, я сделаю то, чем бы даже он был доволен…»[257]
С одной стороны, Николенька с его идеалистической и честолюбивой натурой вполне мог бы творить добрые и важные дела в мире. Но с другой стороны, если трагические обстоятельства его рождения, а также этот ужасающий ночной кошмар, описанный на последней странице первой части эпилога, на что-либо указывают, то все может быть наоборот: ведь Николенька повзрослеет как раз к 1825 году, когда его соотечественники выйдут на Сенатскую площадь в Петербурге, требуя политических реформ, а затем будут сосланы в Сибирь – или повешены. Может быть, Николенька, которому к тому времени исполнится 21 год, и сам станет декабристом?
Мы не можем знать – Толстой ничего не говорит об этом. Ясно только одно: та уютная, похожая на кокон среда, в которой выросли родители мальчика, рассеялась, запуталась, как воздушная паутина в его сне. Сейчас рядом с Николенькой Десаль, но когда-нибудь сын князя Андрея останется один в мире, где российская политическая жизнь будет становиться все более напряженной, и одно из стремлений – к добру или ко злу – возьмет верх в его душе. Настанет очередь Николеньки искать ответы на те же вопросы, над которыми так яростно бились его предки. Что ему дорого? Каким человеком он захочет быть? Какое общество захочет построить для своих детей?
Cтав отцом, я задумался об этих вопросах с точки зрения отцовства, а не той, что была несколько лет назад, когда я начал писать эту книгу. Пока я смотрел, как появляется на свет крошечное существо с дрожащими ручками и ножками, припухшими глазками, приоткрывающимся в плаче ротиком, во мне проснулась любовь и жизнь, и это было так, как никогда прежде. Внезапно финал «Войны и мира» приобрел для меня новое, глубоко личное значение, заставив задуматься над вопросами, о которых я никогда раньше не думал. Учитывая все пережитое князем Андреем, какой совет он дал бы сыну, если бы был жив? И – после долгих лет изучения Толстого – какой совет дам своему сыну я?
Смею предположить, что князь Андрей более всего хотел бы, чтобы Николенька прокладывал свой жизненный путь, вдохновляясь традициями и воспоминаниями о тех, кто жил до него, но освещая этот путь особым образом, по-своему. И конечно, князю Андрею хотелось бы, чтобы Николенька знал то, что его отцу открылось лишь в конце жизни: что человек гораздо больше, чем его успехи и неудачи, планы и разочарования или обстоятельства, в которых он может оказаться в тот или иной момент.
Князь Андрей, наверное, посоветовал бы Николеньке проводить больше времени, слушая рассказы замечательного дяди Пьера, – например, о том, как однажды вечером, находясь в плену, Пьер попытался перейти на другую сторону дороги, чтобы пообщаться с другой группой пленных, но его остановил французский часовой и приказал вернуться. Пьер возвращается, но не к костру и своим товарищам, а к отпряженной телеге, где и сидит один на холодной земле. Просидев час с поджатыми ногами и опущенной головой, он вдруг начинает хохотать «своим толстым, добродушным смехом»:
– Ха, ха, ха! – смеялся Пьер. И он проговорил вслух сам с собою: – Не пустил меня солдат. Поймали меня, заперли меня. В плену держат меня. Кого меня? Меня? Меня – мою бессмертную душу! Ха, ха, ха!.. Ха, ха, ха!.. – смеялся он с выступившими на глаза слезами[258].
Затем он смотрит на полную луну, стоящую высоко на светлом небе, видит лес и поля, уходящие в колеблющуюся бесконечную даль, вглядывается в глубину мерцающих звезд и радостно думает про себя: «И все это мое, и все это во мне, и все это я!»[259]
Вот, Николенька – и дорогой читатель, истина во всей ее суровой, освобождающей красоте, правда, которую Толстой успел поведать нам, прежде чем уйти.
Писатель в преклонном возрасте. Толстой прогуливается по заснеженной аллее в Ясной Поляне, 1909 г.
Слова благодарности
В своей работе «Несколько слов по поводу книги “Война и мир”» Толстой признавался, что писал роман «при наилучших условиях жизни»[260]. Благодаря поддержке и доброте многих людей могу сказать то же самое и о своей книге.
Познакомившись с агентом Робом Макквилкиным (пожалуй, это был самый счастливый день в моей писательской жизни), я понял, почему многие авторы так трепетно отзываются о своих агентах. Демонстрируя потрясающий профессионализм и честность истинного интеллектуала, а также творческий подход и упорство, на протяжении всего процесса работы над книгой и ее публикации он давал мне самые точные инструкции.
Шарон Лейтер, мой близкий друг и одна из самых преданных читательниц, отличающаяся умением слышать поэзию и научной добросовестностью, внесла весомый вклад в каждую страницу книги в соответствии со своими высокими литературными и интеллектуальными требованиями. Мой друг и товарищ по писательскому ремеслу Мариетта Маккарти была бесценным
