class="cite">
Приближается Исида.
Приближается Нефтида.
Одна — справа,
Другая — слева,
Одна в образе птицы Хат,
Другая в образе Соколицы[39].
В росписях на стенах гробниц (к примеру, гробницы Миннахта (ТТ 87) в Абд эль-Курне эпохи XVIII династии) «две Соколицы» наклонили свои головы к мумии — так, что волосы падают им на лица, и переднюю прядь волос они протягивают покойному. Этот локон срезали и могли захоронить вместе с умершим[40]. Возможно, погребенная прядь волос, «локон оплакивания» (сут/самет[41]), выполнял функцию не только магической защиты и своеобразного заменителя вдовы, таким образом соединявшейся с покойным («часть вместо целого»), но и «локона юности» для воскресения в мире ином, как ребенка, вступающего в новый для него мир.
Ночь, следующая за днем погребения, считалась «Ночью Исиды»: это было и время выражения горя от потери, и наиболее важный период применения магических заклинаний для помощи покойному в его пути к воскресению. Тексты, возглашаемые плакальщицами, произносятся по ролям или совместно, на что есть указания в папирусе. Сначала Исида и Нефтида выступают вместе:
О прекрасный юноша, приди в свой дом!
Давно уже, давно мы не видим тебя!
О прекрасный сотрясатель систра, приди в свой дом!..
Прекрасный юноша, ушедший безвременно,
Цветущим, не во время свое!..
Владыка, владыка, вознесенный над его отцами,
Первенец тела его матери!
Да вернешься ты к нам в прежнем образе своем,
Да обнимем мы тебя, да не удалишься ты от нас!
Прекрасноликий, многолюбимый!..
Да придешь ли ты в мире, владыка наш,
Да увидим мы тебя!
Да соединишься ты с нами, подобно мужу!..
Да придешь ты в мире, старший сын своего отца!..
О душа, да живешь ты снова!
Обе сестры защищают твое тело…
И далее, по-видимому, солирует Исида[42]:
О прекрасный сотрясатель систра, приди в свой дом!
Жена твоя, сестра по матери твоей.
Вернись ко мне быстрее!
Жажду я видеть лицо твое,
Не видев так долго лица твоего,
Тьма здесь для нас предо мною:
Хоть Ра находится в небе!
Сливается небо с землею,
Тень на земле сегодня,
Сердце мое пылает от долгой разлуки с тобою,
Сердце мое пылает, отвратился ты от меня!
А ведь ты не нашел ни разу во мне вины!
Взрыты Обе страны, и спутаны дороги,
А я все ищу, желая увидеть тебя.
В городе без валов крепостных
Рыдаю о любви твоей ко мне!
Приди! Не будь одиноким! Не будь далеким!..
Брожу я одна, блуждая в болотах,
И многие злобствуют на сына твоего…
Прошла я пути, свернула за братом,
Напрасно покинувшим (меня).
Пылают сердца миллионов.
Огромна скорбь средь богов[43].
Модель погребальной ладьи с изображением мумии под навесом, плакальщиц, двух жрецов и двух лодочников. Дерево. Среднее царство, ок. 1981–1802 гг. до н. э.
The Metropolitan Museum of Art
Изобразительное искусство не менее выразительно демонстрирует сцены, связанные с оплакиванием. Особенно ярко эта тема заявляет о себе в эпоху Нового царства, когда возможности в передаче эмоций и чувств через жесты и позы достигают своего пика. Формируется набор изобразительных схем, которые зритель однозначно считывает как знак горя и плача по усопшему. Эти изображения-знаки не просто часть традиции изображения погребального ритуала, а выход египетского искусства на новый уровень: через сложившийся образ плача делается попытка передать индивидуальные человеческие эмоции, от которых не застрахованы даже боги.
В более ранние эпохи древнеегипетское искусство не ставило себе задачу демонстрации человеческих переживаний — оно фиксировало формы вечных действий на благо богов, царей или вельмож и образы, запечатлевающие вечную жизнь. Но с наступлением Нового царства развитие личного благочестия[44] увеличило значимость личной коммуникации с богами и предками, ввело личные эмоции и переживания в ткань ритуала. Среди самых ярких художественных образов скорбящей женщины — склонившая или запрокинувшая голову и воздевшая руки богиня Исида или Нефтида (например, фрагмент статуи богини из Лувра, Париж, инв. № Е27247), оплакивающая Осириса на погребальном ложе.
Эти поиски эмоциональных образов воплотились и в виньетках «Книги Мертвых», и в картинах прощания и погребения в гробницах вельмож. Сцены, изображенные на папирусах и стенах гробниц, позволяют хоть в какой-то мере представить себе некоторые фрагменты погребального ритуала, кто в нем участвовал, когда и как происходило оплакивание, какие манипуляции при этом производились с телом покойного. На виньетках рамессидских папирусов «Книги Мертвых» (например, папирус Ани, инв. № ВМ ЕА 10470; папирус Хунефера, инв. № ВМ ЕА 9901) во время движения похоронной процессии в некрополь супруга покойного с растрепанными волосами сидит на полозьях повозки подле саркофага и льет слезы, поднимая руки к лицу и волосам, выражая горе.
Продолжалось оплакивание, вероятно, и во время ритуала «отверзания уст и очей». Вдова — «хозяйка дома» (небет пер), и дочери или другие жены и домочадки с плачем и причитаниями то тянутся к его лицу, то касаются его ног, оседая на землю, а саркофаг уже подхватывают жрецы, чтобы спустить его в гробницу и закрыть от мира живых, как это показано на стенах гробницы ваятелей Небамона и Ипуки (ТТ 181, Фивы, Новое царство).
Фрагмент гробничного рельефа с изображением плакальщиц в среднем регистре и продуктовых подношений. Ок. 1340 г. до н. э.
Detroit Institute of Arts
Одним из удивительных по силе эмоции и ее художественному воплощению является гробничный рельеф из ГМИИ имени А. С. Пушкина с изображением плакальщиков, выполненный из известняка (ГМИИ, I.1а 6008) (размером 29 на 48,5 сантиметра). Рельеф, относящийся к концу XVIII династии и происходящий из саккарской гробницы времени Тутанхамона или Эйи, демонстрирует, что плакальщиками могли быть и мужчины, причем они одеты в специфическую одежду, своего рода военную форму. Выдающийся отечественный египтолог О. Д. Берлев предполагал, что они оплакивают своего начальника, имевшего высокий армейский чин. Кроме того, он указывает, что в Детройтском музее Института искусств хранится еще один фрагмент рельефа из этой же гробницы, но с изображением плакальщиц. Силуэты как мужчин, так и женщин расположены в сложно структурированных группах, фигуры даются в истинный профиль, одна перекрывает другую. В московском рельефе, изображающем мужскую группу, воздетые руки образуют волнообразную линию,
