тем увлечениям и страстям, которые направлены в реальность: он тешит себя симулякрами{111}. Самый поразительный пример — маршал Филипп Петен, в котором Шарль де Голль еще в 1925 году разоблачил «два равных по силе, но противоположных явления: старческое безразличие ко всему и старческую жажду всего». На деле же эти черты вовсе не противоречат друг другу, они взаимно объясняются: именно потому, что старик больше ничем не дорожит всерьез, он жаждет всего — абстрактно, то есть чего попало; а хотеть всего таким образом — значит не хотеть ничего. С подобной двусмысленностью мы встречаемся и среди очень молодых людей. «Хочу всего и сразу», — говорит Антигона Жана Ануя. Это оттого, что ее руки пусты. Помню, с каким упорством я в 18 лет выводила в своем дневнике: «Я скажу всё. Я хочу всё сказать». Тогда как мне, по сути, сказать было нечего. Когда сердце человека уже не знает ни интереса, ни любопытства, ни привязанности, он созревает для пустой амбиции и тщеславия, которое ей сопутствует.
В юности Петен отличался большой интеллектуальной независимостью; вопреки господствующей доктрине наступления любой ценой, он в своих лекциях отстаивал теорию контрнаступления; он настаивал на том, чтобы Франция сосредоточилась на тяжелой артиллерии, чем вызвал ненависть со стороны военного министерства. Его продвижение по службе замедлилось. «Я был старым лейтенантом, старым капитаном, старым полковником — я был стар в каждом своем звании», — говорил он раздосадованно. Его хладнокровие, жесткость, самоуверенность поражали всех, кто его знал. Файоль, его друг, в ноябре 1914 года записал: «Он без колебаний устраняет бездарных и приказывает расстреливать трусов. „На первых встречах, говорит он, я исполнял роль мясника“». А в январе 1915 года, когда Петен приказал связать и выбросить в сторону вражеских окопов 25 солдат, которые сами себе прострелили руку, Файоль вновь отметил: «Характер, энергия! Но где заканчивается характер и начинается жестокость, дикость?» Посещая раненых, замечал полковник Бувар, «он всегда оставался невозмутимым, закрытым, словно безучастным». Гальени говорил о нем так: «Этот человек — льдина». Его кровавые распоряжения во время войны лишь служат тому подтверждением. Тем не менее он отказывался напрасно тратить человеческий материал. Его стали считать победителем при Вердене. Он получил высшую военную награду, звание маршала Франции.
«Он себе льстит», — отметил Файоль; один из офицеров Петена замечал: «Он любит играть в героя». С возрастом его тщеславие только усилилось. Будучи председателем верховного военного совета, генералом-инспектором армии, он не мог простить Фошу той славы, которую тот заслуженно снискал; в своей речи во Французской академии в 1930-м он упрекнул его за подписание перемирия. Он так и не простил де Голлю публикации в 1938 году книги «Франция и ее армия», идею которой Петен вынашивал за 15 лет до этого, но не написал ни строчки.
Уже с 1914 года его преследовал страх потерять память. И действительно, вскоре она начала ослабевать. Генерал Лор констатировал: «Его память слабеет. Что касается давних событий — маршал безупречен. Но новые он либо не усваивает вовсе, либо усваивает с трудом». Вероятно, это происходило из-за «старческого безразличия»: он не мог более запечатлеть настоящего. Здоровье у него было превосходным; полковник Бувар объяснял это «равнодушной невозмутимостью, что дарует красивую старость». Но его эгоизм поражал всех, кто его знал: «Маршал теперь человек с омертвевшим сердцем. Он утратил и щедрость, и твердость», — писал де Голль. У него бывали провалы — всё более продолжительные периоды пустоты, «отключений». Лустоно-Лако заявлял, что порою ему хотелось написать у Петена на лбу: «Закрыто в связи со старостью». Он также замечал: «Приезд ожидаемой машины волнует его не больше, чем отставка министра или смерть известного человека». Петен придавал колоссальное значение всему, что касалось лично его; великие же события, которые не задевали его напрямую, оставляли его равнодушным.
В 1938-м он еще не помышлял о власти. Его раздражала кампания Гюстава Эрве под лозунгом «Нам нужен Петен». Жакино, сказавшему: «Вы станете председателем совета», — он ответил: «Я могу работать не больше трех-четырех часов в день». Однако, по словам де Голля, его честолюбие не ослабевало. «Ничто и никто уже не остановит маршала на пути старческой амбиции. Его гордыня прорывается наружу. Он больше не владеет своими внутренними демонами». Он согласился занять пост посла в Испании при Франко. Де Голль вновь замечал: «Он соглашается на посольство. Он согласится на что угодно — настолько глубоко овладела им старческая амбиция. Это страшно и жалко. Он уже не в состоянии нести какую-либо ответственность». В Испании эпизоды провалов в памяти участились: «У Петена теперь всего два-три часа в день», — сетовал один из его подчиненных.
Его равнодушие к настоящему, сосредоточенность на прошлом проясняют некоторые поступки, которые невозможно объяснить лишь старческими слабостью и слабоумием. Вернувшись в Париж и став председателем совета министров Французского государства в июне 1940 года, он почти не открывал рта. Однако однажды, как рассказывает Лоран Эйнак, в ответ на вопрос, как он объясняет французское поражение, он сказал: «Возможно, мы слишком поспешно отказались от голубеводов и почтовых голубей». Он, несомненно, вспоминал важную роль, которую почтовые голуби сыграли при обороне форта Во. С одной стороны, принять участие в подписании перемирия его заставила старческая амбиция. Но он был также искренне убежден, что перемирие, подписанное Фошем 11 ноября 1918 года, было серьезной ошибкой, в конечном счете приведшей Францию к поражению: он расплакался, когда узнал, что Фош подписал перемирие с немцами. Он воображал, что перемирие 1940 года обернется для Германии аналогичной катастрофой. «Прецедент его преследует», — отмечал один из его близких.
Он без конца разглагольствовал о родине, о спасении Франции, о благе французов; но Вейган заметил, что в момент подписания перемирия — условия которого, как известно, были унизительными — на его лице читалось затаенное удовлетворение: ведь это его позвали спасать родину. Он считал, что берет ослепительный реванш у тех, кто когда-то тормозил его карьеру, и у тех, кто впоследствии претендовал на его славу. В последующие годы он поддался лести, овациям, иллюзиям власти — до такой степени, что с радостью воскликнул: «У меня власти больше, чем у Людовика XIV», — в то время как половиной страны напрямую управляли немцы. Чуть позже он сказал графу Парижскому: «Я возрождаю королевскую традицию. Я разъезжаю по провинциям. Мне вручают дары. Всё как при монархии». Через два года после перемирия мадам Маршаль сказала супругам Массис эту страшную фразу: «Если б вы знали, каким счастливым он был все эти два года!»
Боном, его адъютант и человек, близко его знавший, замечал: «Его нечувствительность — нечувствительность старого человека — усиливается. С каждым годом катастрофы всё легче проскальзывают
