выстраиваться…
И сейчас Тася задала свое наставительное «почему?». Но не знала, кто будет отвечать. Да и ответит ли она сама?
— Ну, не знаю… — Ольга поднялась с тахты и прошла до книжной полки. — Ну, наверно, оттого запомнила, что на меня слова Василия подействовали… Нет, не то — тронули!.. Ну да, конечно, — укрепляясь в своей мысли и радуясь этому, сказала она. — Именно из-за того, что тронули! Какое-то чувство. А это помнится… Ты замечала: то, о чем мы плачем или чему сильно радуемся, очень долго помнится! Верно? Ну, помнишь, как Гагарин полетел. Первый! Первый в мире! Первый в истории!.. До сих пор помню… Или, например…
— Верно, — перебила Тася. — Ты права! Но, знаешь, к слову сказать, наши радиоточки и наши телевизоры иногда сильно мешали вот таким праздникам… Конечно, от усердия, из лучших чувств… Помнишь, сообщение о случившемся вставлялось почти в любую передачу, и от шести утра и до двенадцати ночи шли повторы и повторы одного и того же! Тот, кто в такие дни почаще выключал радио и телевизоры, глубже, как-то цельнее, благороднее переживал эту общую радость… Ну, ты помнишь?
Ольга не знала, что сказать… Однажды Григорию не понравилась пьеса, и он шепотом во время действия, а еще больше — и громко — в антракте стал высказывать Ольге свое мнение. Какой-то плотный, с короткой шеей мужчина, сидевший сзади них, сдержанно-возмущенным голосом сказал ему, что раз пьеса поставлена, значит, она прошла соответствующие инстанции, утверждена там и, следовательно, плохой быть не может. Григорий, оторопев, молчал. Потом громко рассмеялся. «Вам тогда надо начинать, — сказал он, вставая и направляясь в фойе, — с театральных журналов и с театральных рецензий в газетах… Эта беда от них ведь идет!»
Конечно, Григорий был тогда прав, но там речь шла об отдельном театре, об отдельной пьесе, а тут большие организации, передающие информацию на всю страну. И она в этом духе — не могли же они так ошибаться! — сказала Тасе. Та удивилась.
— Ах, Ольга, Ольга! Какая ты… — Тася, зажигая потухшую сигарету, покосилась на подругу. — Какая ты дипломатичная!.. Это у тебя от тяжелого детства… Помнишь, ты говорила, что из-за отца тебя не сразу приняли в пионерки… И потом еще было. Ты себя чувствовала, так сказать, человеком второго сорта… Но все это давно прошло. И ты сама знаешь, что прошло — на работе, в жизни ты уверенная, справедливая, что ли… Знаешь, что такое черное, что белое… Но вот иногда у тебя какая-то пугливость… да-да, какая-то робость. «Второй сорт» дает знать…
— Ну, что ты!
— Есть, есть! Ты не замечаешь… возьми, например, своего Савелия Ивановича из райсовета. Если он хороший, деловой человек, то зачем ему чинопочитание! А ты, я чувствую, не даешь пушинке на него сесть… — Тася, притушив сигарету, потянулась за пуховым платком. — А если вернуться к нашей службе информации, то тут тоже чинопочитание ни к чему. Что хорошо — то хорошо, а что плохо — то плохо… Ну, вот всеобщее «волнение» хорошо?
И она, весело поглядывая на Ольгу, напомнила ей: какое бы событие ни произошло — большое, среднее, малое, — обязательно объявляется, что «народ с волнением принял». Но, во-первых, наша информация не спрашивает народ о его волнении, а во-вторых, волновать могут только очень большие, очень редкостные события, а не любые…
— Примеров таких немало! — добавила Тася. — В результате — инфляция, обесценение слов, понятий! Если среднее назвать «прекрасным», то действительно прекрасное чем, как назвать? Достойных-то слов уж ведь нет, они истрачены по пустякам!
…Такие нравоучительные разговоры на тахте были не первый раз, и Ольга — если по правде говорить — не очень свободно, не очень уютно тогда себя чувствовала. Другое дело с Григорием — там она была на равных правах, он давал ей высказаться… Тася же со своей педагогической наставительностью обычно не ждала, да и не очень любила возражения, и порой получалось, что Ольга при таком разговоре на тахте сидела не с подругой, а с какой-то доброхотной учительницей, которой она должна была внимать. И только… Но вместе с тем Тася, конечно, была лучшая подруга, ибо понимала ее с полуслова, с полувзгляда, И Григорий ее любил, хотя и подшучивал над ней.
…Когда Ольга вернулась домой, она нашла письмо от Григория, где он описывал встречу с давнишней школьной знакомой Нюрой Черемисовой. Он описывал и историю с зубной щеткой, и радиопесни, и путешествие апельсинов и многое другое, но, конечно, строки о встрече и тем более о приглашении Григория в гости; она прочла с особым вниманием.
3
Поезд пришел с опозданием, и, хотя Григорий и писал, что встречать — из-за возможного опоздания — ни в коем случае не надо, он все же огляделся: не пришла ли? И остался доволен, что не пришла — он был как-то не готов… Соскучился, стремился, но есть что-то недодуманное…
Когда летел в такси по Кировской, то от быстрого ли движения, от сознания ли, что вернулся, все показалось иначе, проще. И додумывать нечего… Просто он не будет об этом говорить — она расстроится, а из-за чего, в сущности?.. Да и кто об этом рассказывает!
Проезжая Кропоткинские ворота, взглянул на дом, где жила Тася: не там ли Ольга? Впрочем, скоро двенадцать — она, конечно, давно дома и давно ждет его. Машина, проскочив Метростроевскую, въехала на эстакаду, слева и справа появились далекие огни, ранее, с уровня улицы невидимые. Вскоре впереди между двумя стежками фонарей широко и длинно пролег Комсомольский проспект с многочисленными Фрунзенскими улицами. Теперь скоро…
…Когда он, открыв дверь, вошел в переднюю, то по тишине, по малому свету понял, что Ольга спит.
Разделся, на цыпочках прошел в полуосвещенную комнату. Так и есть — спит. На столе — ужин, прикрытый белой салфеткой, а поверх записка: «Как придешь, обязательно разбуди». «Обязательно» — подчеркнуто. И не только это: ужинают они в кухне, сейчас же накрыто тут, для того, чтобы от стука посуды она бы проснулась. Милая…
Григорий постоял в теплом, пахнущем духами полумраке, покачиваясь с каблука на носок, с носка на каблук… Господи, как хорошо!.. Вдруг впервые за всю жизнь почувствовал, что такое дом. Да, дом… Может, возраст тогда еще не пришел, может, оттого что холост был. Но не замечал… А ведь, бывало, в холостые годы возвращался черт знает из какой паскудной палаточной жизни, и все же прелести дома не чувствовал… Может, это сейчас от зубной щетки? Улыбаясь, он вспомнил тот недавний вечер в К-й гостинице — жалкий, какой-то нищий вечер с зеленым кипятком… Огляделся, всматриваясь в знакомое очертание комнатных мелочей…
