на ветру, отражаясь в чёрных зрачках толпы. Гул голосов, скандирования, треск мегафонов — всё это сливалось в одно непрерывное напряжённое дыхание страны.
Гнев был почти осязаем. Его можно было почувствовать кожей.
Коррупционный скандал вспыхнул, как сухая трава, и разросся до масштабов пожара. И в самом центре этого огня оказалась Национальная пенсионная служба.
Выяснилось, что фонд вмешался в сделку по слиянию крупного конгломерата. Поползли обвинения в том, что решение было принято под политическим давлением — в интересах чеболя. Началось расследование, и пенсионный фонд оказался под прямым прицелом следствия.
Проще говоря — момент был худшим из возможных для разговоров об инвестициях.
Пирс, перебирая бумаги, тихо проговорил:
— Практически вся деятельность заморожена. Руководитель находится под следствием, администрация скоро сменится… С высокой вероятностью до следующих президентских выборов ничего не сдвинется с места.
Я кивнул.
— Я ожидаю того же.
Законопроект об импичменте уже прошёл через Национальное собрание. Конституционный суд должен был вынести окончательное решение в марте, а новые выборы намечались на май-июнь.
Иными словами, почти полгода государственная машина Южной Кореи будет работать в режиме паралича. А Национальная пенсионная служба, давно известная как «инструмент администрации», вряд ли станет исключением.
И всё же…
К тому моменту, как Пирс закончил, уголки моих губ уже приподнялись. Он заметил это и нахмурился.
— О чём ты сейчас думаешь…?
Я медленно откинулся на спинку кресла. Кожа обивки прохладно коснулась затылка.
— Говорят, кризис — это другое название возможности, разве нет?
Пирс уставился на меня так, словно я внезапно предложил поджечь здание ради страховки.
— Ты же не собираешься использовать… этот импичмент…?
В его голосе звучало искреннее недоумение. С точки зрения здравого смысла я действительно выглядел безумцем — я говорил о том, чтобы воспользоваться политическим хаосом, охватившим целую страну.
Я провёл пальцами по столешнице, чувствуя под подушечками гладкость лака.
— Слишком много неопределённости. Слишком много переменных. Когда вся страна в смятении, нельзя быть уверенным, что стратегия вообще сработает. Но есть один неоспоримый плюс.
Я сделал паузу.
— Сейчас единственный момент, когда Национальная пенсионная служба не может находиться под влиянием правительства.
Пирс моргнул.
— … Что?
— Потому что фактически нет действующего правительства, которое могло бы вмешаться.
Тишина повисла в комнате. За окном гудел город, а здесь, в этом стеклянном кабинете, будто сгущался воздух.
С настоящего момента и до мая каждое решение будет приниматься не администрацией.
А самой службой.
Я подался вперёд.
— Это будут по-настоящему независимые решения.
И в этом заключалось главное.
— На самом деле так даже лучше.
Мне не придётся кланяться громким, капризным политикам, ловить их настроение, угадывать ветер перемен. По крайней мере — не сейчас.
Оставался последний вопрос.
Если не администрация…
То кто именно будет принимать решения в этих условиях?
В обычных условиях инвестиционные решения принимает CIO — главный инвестиционный директор. И вот здесь ситуация стала по-настоящему любопытной. Исторически эту должность неизменно занимали либо политические фигуры, либо высокопоставленные бюрократы. Но сейчас произошёл редкий, почти аномальный сдвиг — пост занял настоящий финансовый профессионал, приглашённый из частного сектора. В новостях даже мелькали громкие заголовки вроде «беспрецедентное назначение выходца из бизнеса».
Разумеется, иллюзий я не питал. Назначение всё равно прошло при участии политики, и назвать его абсолютно независимым было бы нечестно. Однако теперь все прежние политические каналы влияния оказались оборваны, словно телефонные линии после шторма.
И вот в этой точке возникал ключевой вопрос. Какую стратегию он выберет, чтобы выжить?
Попытается ли он выстроить образ «настоящего финансового профессионала», отстранённого от политики, подчёркнуто холодного, рационального, независимого?
— Он отказал после того, как выслушал предложение? — спросил я.
— Нет, — ответили мне. — Он даже не стал слушать. Передали, что сейчас у него просто нет возможности рассматривать что-либо подобное.
Я кивнул.
— Тогда нужно продолжать аккуратный, регулярный контакт.
Разумеется, сейчас у него не хватит смелости сделать шаг вперёд. Но что, если изменится сама сцена?
Что, если создать площадку, на которую будет смотреть вся страна? С поддержкой общественного мнения, с мощным символическим зарядом. Классический вариант — противостояние Корея-Япония. Или, скажем, шанс переосмыслить целую отрасль, как Тайвань когда-то сделал с полупроводниками, превратив их в элемент национальной идентичности.
Останется ли он в тени тогда? Или всё-таки проявит себя — не как чиновник, а как независимый профессионал?
Это ещё предстояло увидеть.
В конечном счёте всё упирается в одно — в сцену. Какую сцену ты создашь, на ней и разыграется пьеса. А создание этой сцены — моя задача.
— Тогда начнём подготовку, — сказал я.
* * *
На следующий день я сразу же запустил пре-роудшоу.
Пре-роудшоу — это этап до официального роудшоу. Сам роудшоу — это когда ты лично идёшь к инвесторам и продаёшь продукт лицом к лицу. Финансовый обход дверей. А пре-роудшоу — разведка боем. Когда продукт ещё не окончательно оформлен, ты заранее встречаешься с ключевыми фигурами, слушаешь их ожидания, собираешь реакции.
Причина проста.
— Потому что так лучше продаётся.
Представим, что ты собираешься продавать сумки. Если ты сначала приходишь к самым платёжеспособным клиентам и прямо спрашиваешь, какой материал им нужен, какой размер, какие цвета, а потом создаёшь продукт строго под эти ответы — вероятность покупки резко возрастает.
Вот для этого и нужен пре-роудшоу.
Так или иначе, первой точкой моего маршрута стала Канада.
Офис канадского суверенного фонда располагался в стеклянном здании в Торонто. Снаружи оно выглядело неприметно — аккуратное, сдержанное, без показной роскоши. Но стоило мне открыть дверь переговорной, как я на секунду замер.
Зал был заполнен людьми.
Обычно на подобные встречи приходят три-четыре человека из профильного отдела. Здесь же, на первый взгляд, их было не меньше десятка.
— Вы прибыли. Рад знакомству, — сказал мужчина во главе стола. — Я Брэдли Купер, главный управляющий. А это…
Он продолжил представлять присутствующих, и очень быстро стало ясно — многие из них вообще не имели прямого отношения к инвестициям. Руководитель риск-менеджмента. Юрист. Директор по политической стратегии. Представители отдела комплаенса. Даже сотрудники этического комитета.
Когда представления закончились, главный управляющий сложил руки, слегка наклонился вперёд и заговорил.
В комнате было тихо. Слышно было, как за стеклом глухо шумит город, а кондиционер мягко гонит холодный воздух. И я понял — этот разговор будет куда сложнее, чем казалось на первый взгляд.
— Шон, ваш личный визит для нас… большая честь. Не так часто выпадает возможность встретиться с человеком вашего масштаба, — произнёс Брэдли
