да сходили, пока лекарь не придет. И Аксинья на свое «счастье» посмотрела бы, успокоилась, и ты за ней приглядишь. И то… парень пострадал, помощь ему всяко надобна.
Дарёна посмотрела на одну боярышню, на вторую…
– Пойдем, Аксинья. А ты, Устя, тут сиди.
– Да, няня.
Усте и не хотелось никуда. Она вот брата дождется, поговорит с ним, потом с отцом они поговорят. Но это уж завтра, не раньше. Может, спать лечь? Пойти помолиться, да и на боковую?
Так Устя и сделала.
Жаль, спокойного сна не получилось. Вновь и вновь выплывали ненавистные зеленые глаза, усмехались алые губы…
– Иди ко мне, Устиньюшка. Не упрямься. Может, и уйдешь ты завтра к другому, но с моими поцелуями на губах гореть будешь!
Лучше и вовсе не спать, чем так-то… тьфу, гад!
* * *
Боярин Алексей Михайлу самолично отпаивал. Лучшего вина не пожалел…
– Когда б не ты, Михайла… поджигать они шли. И масло у них было земляное, и трут, и огниво. Поджигать. Промедлили бы – все б вспыхнуло.
Михайла только руками развел:
– Уж прости, боярин, я человек подневольный. Приказал царевич за подворьем приглядывать, я и ходил тут, поодаль.
– Приглядывать? Зачем?
– Так боярышня Устинья люба ему. Вот и знать желает… нет, боярин, не о том. Царевич знает, что она в строгости росла, что дурного не будет. Так ведь и другое надобно. Что ей любо, куда она ходит, какой подарок подарить… сложно с ними, с бабами-то. Не угодишь никак.
Боярин смягчился.
Дело молодое, то понятно. Аж молодость вспомнил. У них-то с Дуняшей не так было, а вот отец, было дело, рассказывал, как за матерью ухлестывал. Часами у подворья сидел, чтобы увидеться… красивая была, неприступная. А ромашки ей нравились. Обычные, полевые…
Царевичу не к лицу под чужими заборами околачиваться, а вот доверенного кого послать можно.
– И то верно. Мало подарок подарить, надобно знать, что к душе придется.
Михайла кивнул:
– Вот и гулял я. Уж прости, боярин, давно я ту дыру приметил… ну и проходил иногда мимо.
Боярин хмыкнул, но уточнять не стал. И так понятно, мог парень и с кем из холопок сойтись, дело молодое. И про Устинью узнать чего, и так оно… полезно.
У двери поскреблись.
– Батюшка, дозволишь?
Аксинья и Дарёна. Воду принесли, короб с лекарствами, тряпицы – проходите, коли так. Боярыне вроде как и не по чину, а вот кому из боярышень – в самый раз. И внимание оказано, и в меру.
– Проходите, помогайте, – отмахнулся боярин. И к Михайле повернулся. – А дальше что?
– А дальше гляжу – идут эти двое, у дыры остановились, и один у второго трут спрашивает. Понятно же, не для хорошего дела. Я за ними в дыру да и напал.
– Ох…
Боярин на Аксинью посмотрел зло, потом рукой махнул. Баба же!
– Ты, Ксюха, не отвлекайся. Таз держи. Дарёна, что там с раной?
– Нестрашно. Мышцы рассекло, болеть будет, шить надобно. Крови парень потерял много. – Дарёна и не такого насмотрелась, в ранах тоже понимала. – А жить будет. Шрам вот останется…
– Лекарь сейчас уж будет, – посулил боярин. – Пока так промойте да примочку какую положите. Все легче будет. И одежду спасителю нашему поищите, Дарья, ты знаешь…
Нянюшка кивнула.
И поищет, и принесет.
– Хорошо, боярин.
– Дальше-то что было, Михайла?
– Дальше одного я сразу положил, а второй бы меня там и оставил, когда б не вы. Благодарствую, боярин, за помощь.
– Ты что, парень! Это я тебе благодарен! Кто другой мимо бы прошел…
– С меня бы потом царевич шкуру снял.
– И царевичу моя благодарность. Когда б не он, все мы тут погибли бы…
Преувеличивал, конечно, боярин. Ну да ладно, ему можно.
– Боярин, отписать бы царевичу, чтобы дело не замяли?
Боярин только вздохнул:
– Отпишу я сейчас.
– Он сегодня у Истермана быть должен, может, туда гонца послать?
– Пошлю, Михайла. Ты лежи, лежи… не было б хуже…
А там и наново у двери заскреблись, лекарь прибыл.
* * *
Устя у себя в светелке ко сну готовилась. Уж помолилась, когда батюшка зашел:
– Дочь, ты мне нужна срочно.
– Что случилось, батюшка?
Устя зевнула невольно, рот перекрестила…
– Царевичу письмо отписать надобно. О случившемся. Сможешь? На лембергском, чтобы лишний никто не понял?
– Смогу, конечно, батюшка. – Устя на рубаху сарафан набросила, за боярином пошла.
Письмо?
Не служба то, а службишка. На бумаге начертать, для батюшки перевести.
«Государь мой, царевич Фёдор, холоп твой Алексейка Заболоцкий челом бьет, кланяться изволит».
Конечно, такого Устя не писала. На родном языке стоило бы. А на лембергском – проще все. Куцый он язык, рваный, собачий.
«Царевичу Фёдору Иоанновичу.
Государь, этой ночью мой дом пытались поджечь двое разбойников.
Твой слуга Михайла убил одного и пленил второго. Прошу, не оставь это дело милостью своей.
У нас в порядке все.
Боярин Заболоцкий».
На лембергском указания писать хорошо. Больше ни для чего тот язык не пригоден.
* * *
Устя отправилась спать. И знать не знала, какой переполох в столице поднимется.
Не знала она, что Фёдор отправит Истермана в Разбойный приказ, сам бы поехал, да пьян уж так, что на ногах едва держался. Что всю ночь Истерман там и проведет, наблюдая за допросом татя.
Что Фёдор к ней хотел поехать, да отговорили друзья – куда пьяным таким? Все хорошо с боярышней? Вот и не позорь девку, завтра поедешь, как до́лжно.
Не знала, что столица, считай, с двух сторон вскипит.
Царь, которому про боярина Данилу доложили, свое требовать будет, Фёдор – свое.
Она просто спала. И снился ей любимый человек. Веселый, смеющийся, радостный.
Уже счастье.
Оно и такое, оказывается, бывает. Знать, что жив, что здоров, что жизни радуется – неуж что-то еще надобно? Не гневи Живу-матушку, Устя!
Даже не нужна ты ему будешь – уже и того довольно будет, что жив и счастлив он. Остальное-то и мелочи.
Глава 14
Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Соколовой
Не было ранее такого. Точно не было.
Ни моего разговора с Марией, ни попытки поджога.
В той, прожитой жизни на Илье остался черный аркан. Машка умерла, маленькая Варенька осталась без матери, и навряд ли ей сладко было у бабки с дедом. А потом и брат мой погиб.
В той жизни никто и ничего не поджигал – к чему? Я сидела на подворье, не бывала в палатах царских, не разговаривала ни с
