— тихо сказала она, не оборачиваясь, но голос лёгкий, ровный, будто осенний дождь за стеной.
— А чем тогда? Словами, что ли? — он резко обернулся, кольчуга скрипнула. — Они слова за еду не примут. Им князь подавай, не сказочника. На сказки у них — свой рассказчик найдётся.
— Им нужен свой, — отозвалась Кира, взгляд не менялся. — А ты — из Киева. Чужой.
Он усмехнулся, уголком губ, горько:
— Ну и что? Я не виноват, что мать — из рабов. Я таким родился.
— Здесь не про вину, — сказала она тихо. — Здесь — про чужого. Они не терпят чужих, не зовут к очагу, не делят хлеба.
— Я не прошу, чтобы любили, — усмехнулся он, жест стал резче. — Пусть хотя бы боятся.
— Боятся они только вместе, — спокойно возразила Кира. — А вместе — никого не слушают. Тут страх общий, а решение — чужое.
Он поднял брови, взглянул на неё с интересом, будто услышал что-то новое, важное, не сразу уловимое.
— Ты предлагаешь что — ласкать их, что ли? — усмехнулся он, не оборачиваясь, взгляд снова скользнул по зеркалу.
— Предлагаю не орать, — спокойно сказала Кира. — Здесь громкий голос мало что меняет, только обостряет слух.
Он коротко хмыкнул, отступил от серебра, потянулся к ремню на поясе.
— Князь, который не орёт, — это уже не князь, — бросил он с раздражением, в голосе прозвучал вызов, как на поле боя.
— Князь, который кричит, — выглядит как мальчишка, — заметила она, не повышая голоса. — Снаружи это видно особенно ясно.
Он резко повернулся к ней, губы дрогнули, будто не решил — обидеться или рассмеяться.
— Ты сейчас мне советы даёшь? — спросил он, чуть мягче.
— Нет, — ответила Кира просто. — Просто говорю, как это выглядит со стороны.
— Со стороны у тебя отвар, а у меня — вече, — буркнул он, снова обращаясь к своему отражению. — Там сотни мужиков, и каждый уверен, что умнее меня.
— И будут правы, если ты выйдешь туда только с речью о дани, — сказала она. — Такого там каждый второй может.
— А с чем, по‑твоему, выходить? С песней, что ли? — скривился он, едва заметно.
— С вопросом, — ответила она, не отводя взгляда.
Он нахмурился, прищурился, будто что-то стало мешать под кожей.
— С каким ещё вопросом? — нахмурился он, бросая взгляд через плечо.
— С простым, — сказала Кира спокойно. — Что им нужно. Чего они сами хотят. Пусть скажут вслух.
— А потом что? Спрашивать каждого по отдельности? — усмехнулся Владимир, уже привычно, но в глазах мелькнула тень сомнения. — Князь не просит, Кира. Князь решает.
— В Киеве, может быть, — сказала она, поднимая голову. — А здесь всё наоборот.
Он застегнул последний ремень, потянулся, кольчуга сухо звякнула о пояс. В движениях была привычная сила, но теперь и настороженность.
— Веча боятся только те, кто не знает, зачем пришёл, — отрезал он. — А я знаю.
— Знаешь, что хочешь сказать — или что хочешь показать? — тихо спросила Кира, наливала отвар в чашу, но глаза не отрывала от него.
— Разницы нет, — коротко бросил он. — Я покажу им, кто здесь хозяин.
— Тогда они тебе покажут, где дверь, — ответила она, не улыбаясь, просто констатируя.
Он замер, словно слова ударили его неожиданно, потом усмехнулся, глядя исподлобья, с вызовом.
— Ты всё наперёд видишь, да? Всех просчитываешь?
— Нет, — спокойно ответила Кира. — Просто я читала про них. Про этот город, про вече.
— Опять твои книжные байки, — отмахнулся он, бросая взгляд на пол. — Здесь не так. Здесь всё иначе, чем в книгах.
— История редко иначе, — сказала она тихо. — Просто повторяется другими словами, другими лицами.
Он подошёл ближе, взгляд стал внимательней, почти мягким — но в движениях всё ещё была жёсткость, как у зверя, что ещё не решил: ударить или обнять.
— Ты что, думаешь, я не справлюсь? — бросил он, пристально глядя в лицо Кире.
— Думаю, — медленно ответила она, — ты не должен идти туда с мечом в руках.
— Меч — это знак власти, — огрызнулся он. — Без меча князь не князь, а мальчишка.
— А неуместный знак — это уже слабость, — сказала Кира тихо. — Они всё заметят. Им ничего не стоит рассмеяться прямо в лицо.
Он резко отодвинул лавку, сел, бросил ремень на стол, грохнул мечом по дереву, будто хотел этим шумом заглушить её слова.
— Значит, по-твоему, мне туда в одной рубахе идти, как простолюдину? Сидеть наравне со всеми?
— Не как простолюдину, — мягко ответила Кира. — Как умный человек. Там силу видят не в железе, а в том, кто умеет держать себя.
Он замолчал, смотрел на закопчённую стену, пальцы нервно постукивали по столу. С улицы в окно тянуло влажным ветром, пахло Волховом, прелым мхом и сырой землёй. Вода у берега шуршала, будто подслушивала разговор.
— В Киеве бы никто не посмел со мной спорить, — глухо сказал он, будто себе, но и ей тоже.
— Потому что там тебя знали, — мягко напомнила Кира. — Здесь не знают. Здесь ты чужой.
— Узнают, — процедил он, губы сжались в упрямую линию.
— Главное — чтобы не слишком рано, — спокойно сказала Кира. — Пусть сначала поймут, зачем ты здесь.
Он посмотрел на неё с раздражением, глаза вспыхнули — но за этим огнём сквозила не злость, а усталость.
— Ты не веришь, — бросил он, пристально глядя на неё, в голосе дрожала усталость.
— Верю, — спокойно сказала Кира. — Только не в твой способ.
Он медленно взял чашу, сделал глоток, скривился.
— Горько, — пробурчал он.
— Зато помогает, — ответила она. — От головной боли.
— У меня не голова болит. У меня терпение заканчивается, — он опустил чашу на стол, взгляд стал тяжёлым, как свинец.
— Тогда береги терпение, — посоветовала Кира. — Оно тебе нужнее, чем меч. Тут так — кто первым сорвётся, тот проиграл.
Он встал, подошёл к двери, но не открыл её сразу, задержался на пороге, плечи напряжённые, будто готовился к бою.
— Знаешь, —
