ней прежде всего беспокойство и неудовлетворенность.
Все это было настолько туманным, что Марит так и не разобралась, что же происходит с ней. И это было к лучшему. Ведь что мог дать ей этот голод, кроме несчастья?
Теперь Кристоффер каждый день забегал к Марит. Он пытался убедить себя в том, что ей необходима моральная поддержка для полного выздоровления.
Но истина состояла в том, что ему просто нравилось бывать возле нее. Он гордился тем, что ему удалось дважды вернуть Марит из Свельтена к жизни.
Мало-помалу она привыкала к пище. Сначала это была только жидкость, потом ей стали давать кашицу.
Марит посвежела, расцвела, похорошела. К удивлению всех она стала просто красавицей.
Шов ее затягивался не так хорошо, как того хотелось Кристофферу, но он надеялся, что она со временем окрепнет и что у нее повысятся силы сопротивляемости.
Смыслом жизни Марит фактически стало ожидание прихода Кристоффера. «Голод» теперь завладел ею всерьез. Всякий раз, услышав в коридоре шаги, она чувствовала вибрацию во всем теле, она научилась по звуку отличать его шаги, быстрые и целенаправленные, и если ей доводилось слышать его голос, сердце у нее начинало усиленно биться, а если он направлялся в другую палату, она была разочарована. Он поселил в ней лихорадочное, острое беспокойство, она не могла думать ни о чем другом, она не знала ничего о Лизе-Мерете и, кстати, относилась к Кристофферу только как к очень хорошему другу. Он наполнял собой все ее существование, постоянно присутствовал в ее мыслях, и когда он приходил и улыбался ей, она вся светилась изнутри счастьем, ей просто хотелось плакать от радости.
Кристоффер ничего об этом не знал. Он видел только, что она стала радостной и более общительной, и воспринимал это как добрый знак.
Что же касается Бернта, брата Лизы-Мереты, то ему предстояло еще долго лежать в больнице. Он отказывался выполнять предписания врача и лежать неподвижно, вертелся в кровати и пробовал садиться. Это не способствовало быстрому сращиванию его сломанных ног, в раны попала инфекция, потому что он ковырял и чесал их. Его отец постоянно навещал его и ворчал по поводу плохого ухода, и Бернт, разумеется, жаловался на все подряд, стараясь вызвать к себе сочувствие. Персонал же молча сжимал зубы. Все знали, что советник обладал большой властью и мог прекратить экономическую помощь больнице, если ему что-то не понравится.
Главный врач вышел на работу, теперь Кристоффер делил с ним всю ответственность. Это было для него во всех смыслах облегчением.
К сожалению, им не удалось предотвратить инфекционные заболевания в остальных корпусах. Постепенно вся больница была охвачена эпидемией. Врачи были глубоко озабочены; они делали все, чтобы обезопасить больных, но при их скудных ресурсах это было сделать почти невозможно.
Кристоффер был в гостях у советника.
Лиза-Мерета просто кипела энергией: строила планы на свадьбу, чирикала и щебетала так, что у Кристоффера голова шла кругом. Он же упрекал себя за то, что даже в свободное время не может забыть о своей работе, хотя на это и были веские причины. Он не мог рассказать Лизе-Мерете о своих проблемах, потому что она боялась всякой заразы и вряд ли стала бы встречаться с ним, узнав об эпидемии стафилококка. И у нее началась бы просто истерика, если бы он рассказал ей о плачевном состоянии ее брата. Лиза-Мерета была чудесной девушкой во всех отношениях, но терпеть не могла всякие болезни. Она часто говорила в шутку, что выбрала себе врача именно потому, что хотела обезопасить себя от этой мерзости. Хорошо иметь собственного врача в семье!
В это утро у одной из медсестер появилось подозрение, что эпидемия достигла корпуса, в котором лежала Марит…
— На свадьбе должно быть шесть подружек невесты, — сказала Лиза-Мерета. — Я выберу для этой цели шесть дурнушек…
Он очнулся от своих мыслей.
— Почему же? — с улыбкой спросил он.
— Но у невесты на свадьбе должны быть подружки!
— Нет, я имею в виду, почему ты выберешь дурнушек? Это весьма странный выбор. Разве ты не должна выбрать их из числа своих самых близких и преданных подруг?
— Да, но ты ничего не понял! Подружки невесты не должны быть слишком… да, и не должны быть очень уж уродливы, поэтому, чтобы не нарушать стиля, они могут надеть вуали различных пастельных тонов. У нас ведь есть на это средства, любимый?
— Что за вопрос? Конечно, есть! Она с упреком посмотрела на него.
— От тебя совершенно невозможно добиться разумного ответа! О чем ты теперь думаешь?
— Нет, я…
Ему необходимо было что-то ответить ей.
— Я думаю, не подождать ли нам, пока твой брат будет на ногах? Я имею в виду, подождать со свадьбой…
— Да, конечно. Ведь и мне нужно время, чтобы заказать восемьдесят полотенец, сорок пар простыней с монограммами, разумеется, скатерти, салфетки и…
Кристоффер внезапно почувствовал себя усталым и встал.
— Ты так мила, Лиза-Мерета, но мне нужно идти, завтра у меня тяжелый день. Мне предстоит сделать две операции, да и сегодня я проработал весь день.
— Да, конечно, дорогой. Ты уже написал домой о наших планах?
Он не писал домой, у него не было на это времени. Но говорить об этом ей он не хотел.
— Да, я написал вчера…
Ему нужно было как можно скорее отправить письмо, чтобы ложь не была такой грубой.
— Как ты думаешь, что они ответят? Они знают что-нибудь обо мне?
— Конечно, я много писал им о тебе. Они рады, что старый холостяк наконец-то обзавелся девушкой.
Она была польщена тем, что он рассказывал о ней своим родителям.
— Но ты ведь еще не такой старый, — со смехом сказала она.
— Мне уже двадцать семь. Самое время обрести покой.
«А Марит из Свельтена двадцать девять, — без всякой связи с предыдущим подумал он. — Агнета тоже была немного старше Хеннинга. А Сольвейг была намного старше Эскиля…»
Он возвращался к себе домой со странным чувством неудовлетворенности. «Мне так повезло, — с какой-то безнадежностью думал он. — Лиза-Мерета согласилась выйти за меня замуж. Она такая хорошенькая. Такая непосредственная! Она такая забавная со своими свадебными приготовлениями. Из нее получится первоклассная жена, лучше и не бывает!»
На следующий день катастрофа стала фактом.
Делая вместе с главным врачом и двумя медсестрами обычный обход в мужском корпусе, он тут же заметил признаки заражения. Молодой ученый, у которого рана на руке почти зажила, теперь лежал в лихорадке, а края раны покраснели и воспалились. Попавший в обвал крестьянин тоже был не в
