Соседи то и дело входили и выходили, они переговаривались, строя догадки, как Диза творит свою магию и что за заклинание она пытается наложить на Вали. Некоторые утверждали, будто она делает его неуязвимым для оружия, другие считали, что она хочет превратить его в птицу, чтобы он сверху увидел, где обитают волкодлаки, было еще предположение, что Диза рада судьбе дочери, предназначенной в невесты Одину, и хочет помешать Вали добыть чудовище. Двое начали играть в кости, еще двое взяли доску Вали для «королевского стола» — им было скучно наблюдать за обрядом, но они не хотели уходить из опасения проглядеть что-нибудь важное. Трое юнцов принялись передразнивать Дизу, повторяя за ней слова дурацкими писклявыми голосами. Джодис выставила их на улицу, наподдав метлой. Люди все шли и шли, в основном богобоязненные женщины с дальних усадеб. Входя, они присоединялись к речитативу Дизы в надежде получить благословение бога, которого призывала знахарка.
— Кто я? Я женщина. Где я? У очага. Кто я? Я женщина. Где я? У очага.
Слова не умолкали ни на миг. Свет снаружи делался все ярче. Снова стало жарко, а потом опять похолодало. Приходили все новые люди. Некоторые уходили. Джодис встряхивала Вали, будила Дизу, усаживая понадежнее и подбрасывая в огонь новые порции травы.
— Кто я? Не знаю. Где я? В темноте. Кто я? Я ворон. Где я? На поле битвы. Кто я? Я вороны. Где мы? Там, где все видно.
Неужели она действительно так сказала? Вали был удивлен. Земля под ним как будто качалась, словно палуба корабля. Воздух сделался густым и липким. Свет снаружи снова угасал. И Вали, и Диза не спали уже трое суток. Голос Дизы осип и был едва слышен.
Что-то пронзило затуманенный разум. Диза кашляла и сбивчиво бормотала, затем вскрикнула и неистово затряслась. Джодис с Сефой подскочили к ней, удерживая на сундуке. Тело Дизы окаменело, казалось, она сейчас поднимется со своего места.
— Как больно впиваются эти колья…
Говорила Диза, но Вали никогда не слышал у нее такого голоса, очень высокого, со странным акцентом, который медленно и размеренно выговаривал слова.
Вали поглядел на нее, чувствуя, что ноги одеревенели от сидения, а голова сделалась тяжелой, как булыжник.
— Я забрала руну у истерзанного бога.
Голос был дрожащий, даже какой-то детский, как показалось Вали. Некоторые звуки получались протяжными, словно шорох гальки в морской волне, а некоторые были надтреснутыми и приглушенными — так утробно ворчит пес, охраняющий кость.
Диза съехала с сундука и тяжело упала на стол, сундук с грохотом свалился. Тело знахарки содрогалось в конвульсиях, но затем дрожь ослабела, и она успокоилась. Джодис с Сефой отпустили ее, и она встала на столе, оглядывая комнату. В доме резко похолодало, Вали почувствовал, как весь покрылся «гусиной кожей». Он видел в воздухе перед собой облачко собственного дыхания. В жестах матушки Дизы Вали заметил нечто такое, что было ей вовсе не свойственно. Она стояла, горделиво распрямившись, и оглядывала всех с королевским достоинством. Народ шарахнулся от нее, несколько человек невольно вскрикнули. Ее ноги подернулись изморозью. Вали нисколько не сомневался, что у него на глазах творится волшебство. И был прав. Только к Дизе оно уже не имело никакого отношения.
Королева ведьм почувствовала первую смерть, как человек, задремавший на летнем лугу, чувствует, что на солнце нашло облако. Тогда все сделали быстро: зажгли свечи, чтобы разогнать могильную тьму пещер, сестры отвлеклись от своих ритуальных испытаний, мальчиков отправили на поиски тела.
Аудун с младенцем Вали еще не успел вернуться домой, когда Гулльвейг уже нашла первое тело.
Девочка лежала в нижних коридорах, недалеко от влажных скал, рядом с глубоким прудом, где проводились обряды, связанные с руной воды. Она была задушена, грубая веревка свисала с выступа скалы, а у нее на шее был затянут тройной узел. Королева ведьм коснулась холодного рта ребенка, растянутого в улыбке, затем тронула веревку. Она знала, что символизирует этот узел, три плотно переплетенных треугольника — узел мертвого бога, валькнут, знак Одина, берсеркера, повешенного и утопленного, мудрого и безумного, бога, которому она посвятила свою жизнь.
Королева ведьм коснулась белой шеи девочки, и все ее невероятно обостренные магией чувства затрепетали, пока она упивалась смертью ребенка. «Синяки, — подумала она, — похожи на пятна от чего-то вкусного, ягод черники или красного вина». Она поднесла пряди волос девочки к самому носу и вдохнула. Свежий хлеб, костер, соломенная подстилка и засушенные цветы — так пахла ее смерть. Девочка отправилась домой. Это самоубийство, была уверена Гулльвейг.
Мертвая девочка вовсе не была несчастна. Когда она только попала в пещеры, то немного боялась, однако присутствие королевы — тоже девочки двенадцати лет — успокаивало ее, к тому же ведьмы воздействовали на ее разум, усмиряя чувства. Боль и страдания, сопутствовавшие ритуалам, она переносила с трудом, но терпела, видя впереди цель, чувствуя, как сознание расширяется по мере того, как ослабевает в ней здравый смысл.
Она должна была унаследовать руну воды, нести в себе смысл этого древнего символа, питать его собой и питаться им. Готовили двух преемниц. После смерти старой ведьмы, их наставницы, предстояло решить, которая из двух учениц будет кормить руну, а какая будет участвовать в остальных ритуалах: помогать, поддерживать, переносить. Теперь осталась только одна девочка. Если с ней что-нибудь случится, руна перестанет проявлять себя в материальном мире и сила сестер уменьшится.
Кроме того, в случившемся имелась некоторая странность. Гулльвейг улавливала в магическом отпечатке этой смерти непонятную тяжесть: нечто подобное ощущает путник в насквозь промокшей одежде или купальщик, которого утягивает на дно сильным течением. Королева чувствовала некое магическое присутствие, и ведьма явственно сознавала, что оно исходит от той руны, какую девочка должна была изучать. Такого просто не может быть. Ведьмы и раньше несли потери, но причины были простыми и очевидными: сестры замерзали насмерть или задыхались от дыма, когда ритуал проводился неправильно. Но руны находились в полной их власти на протяжении поколений. До этого дня.
Ведьма наклонилась над телом и коснулась кончиком языка щеки мертвой девочки. Она ощутила вкус океанских глубин, темноту и пустынные просторы. Гулльвейг почувствовала колыханье приливных волн, движение рыщущих по дну слепых тварей, толщу воды над собой, и все как будто говорило ей: «Спустись ниже. Иди ко дну, забудь о свете и отдайся тяжкой темноте». Королева ведьм содрогнулась. Будут новые смерти, поняла она — точно так люди обычные знают, что волны накатывают на берег одна за другой.
