униженность в Тубренне.
Но Калеб был озабочен: прислуга из Элистранда без конца рассказывала об удивительных вещах, творившихся в усадьбе. Создавалось впечатление, что за домом велось наблюдение. Многие видели загадочные фигуры, которые исчезали, если к ним приближались. Кто-то постоянно спрашивал о Виллему: где она находится, почему никогда не выходит из дому?
О Виллему?
Калеб пытался говорить об этом с дочерью, но она не понимала, о чем идет речь. Ведь она так и не узнала о том, куда делись те четверо, которые убили Эльдара Свартскугена — она считала, что он был убит в уличной схватке, как бунтовщик. Она не знала о яростной решимости помещика из Воллера отыскать девушку из Элистранда: ведь его сын, его единственный сын Монс был убит Эльдаром и Виллему. За это следовало отомстить. С Эльдаром было покончено… теперь оставалось разобраться с ней.
Нет, Виллему понятия не имела о том, что за Элистрандом наблюдают, что кто-то спрашивает о ней. «Что у тебя за такие тайные поклонники, Виллему?» — с улыбкой говорила Габриэлла. Но у девушки на лице сразу же появлялось выражение глубокой меланхолии и скорби, и она тихо уходила в свою комнату. Ее кровать пока еще не была украшена надписями, например, такой: «Здесь спит счастливейший в мире человек!» Как она могла быть такой глупой, чтобы придумать подобную надпись? Нет, лучше всего было высказывание Доминика: «Любовь превыше всего!» — но она не могла заставить себя нацарапать эти слова.
С наступлением лета Калебу настолько осточертели ребяческие выходки его дочери, что он выставил ее за дверь.
— Бабушка Сигбритт совсем не ходит. Мы посылаем ей через день кринку молока и немного еды. Теперь это твоя обязанность, Виллему.
Страдальчески вздохнув, дочь подчинилась.
Вообще-то говоря, было чертовски здорово погулять в такое чудесное лето. Она просто не хотела замечать этого, сама создавала себе всяческие трудности.
И когда она отправилась туда в четвертый раз, случилось нечто непредвиденное.
Был жаркий день, самый разгар лета, она медленно брела по сочной траве на опушке леса, возвращаясь из старой усадьбы. Деревянная кринка стукалась об ее ногу, доставая до самой травы. Фиолетово-голубые цветы мышиного горошка тянулись к свету, в тени, поддеревьями, росли маленькие, скромные лиловые колокольчики… И Виллему вдруг почувствовала себя такой одинокой среди всей этой красоты. Того, с кем она мечтала разделить все радости жизни, теперь не было с ней. Теперь он лежал в сырой земле, вдали от нее, среди равнин Ромерике.
Тропинка, по которой она шла, становилась все уже и уже, деревья с обеих сторон росли почти вплотную друг к другу.
Внезапно она остановилась как вкопанная: она услышала позади себя стук лошадиных копыт. Одетый в черное всадник скакал галопом на крупном, тяжеловесном коне, не делая ни малейших попыток остановиться.
Виллему стояла как оглушенная. «Остановись же, — думала она, — разве ты не видишь меня?»
Разумеется, он видел ее! Лицо его закрывала повязка, так что под шляпой видны были лишь глаза — и эти глаза злобно уставились на нее. Время от времени он пришпоривал коня, чтобы тот скакал быстрее.
Наконец Виллему оправилась от испуга и побежала, словно безумная, по тропинке, видя, что та все время сужается, чувствуя, что ей некуда деться… И, уже услышав за спиной ржанье коня, она метнулась в сторону и побежала среди тесно стоящих деревьев, закрывая глаза от хлещущих по лицу веток. Вся исцарапанная, она прислушалась и поняла, что всадник остановился. Он не полез за ней в заросли — там он не мог повернуться, а тем более преследовать ее.
Виллему была уже довольно далеко от тропинки, забравшись в непроходимую чащу — она продиралась через кустарник, густой подлесок, бежала наугад по заболоченным местам, осмеливаясь открыть глаза лишь на несколько секунд. Ее ноги были в крови — но всадник все еще мог догнать ее. Он был таким огромным и тяжелым, ему ничего не стоило скакать напролом по этой чаще.
Виллему совершенно выбилась из сил, она просто задыхалась, перелезая через огромные валуны, ползала на четвереньках, поднималась и снова бежала, бежала…
Наконец впереди показался просвет — и она увидела Гростенсхольм, совсем рядом.
Только теперь она осмелилась оглянуться: на лугу, где должен был теперь быть всадник, никого не было.
Полумертвая от усталости, исцарапанная в кровь, со спутанными волосами, в которых застряла листва и тонкие сломанные ветки, она вошла, шатаясь, в дом, остановилась в прихожей, чтобы перевести дух и немного привести себя в порядок.
Ее приход остался незамеченным, и это обидело ее, несмотря на испуг, потому что никогда до этого ей не удавалось изобразить такое драматическое появление.
Из гостиной доносились раздраженные голоса — было ясно, что никому не было до нее дела, всем хватило и своих переживаний.
Она стояла в нерешительности, когда дверь внезапно распахнулась и навстречу ей вышла заплаканная Ирмелин: она прошла мимо, даже не заметив ее, и поднялась по лестнице.
Обычно в Гростенсхольме никто не повышал голоса. Маттиас и Хильда были умиротворенными существами.
Виллему осторожно вошла в гостиную, в которой теперь воцарилась глубокая тишина.
Там был Никлас. Лицо его пылало, рот был упрямо сжат.
Стоило ей войти, как все обернулись к ней: в гостиной были Маттиас и Хильда.
— Простите, если я не вовремя…
— Но почему у тебя такой вид, Виллему? — спросил Маттиас. — С тобой что-нибудь случилось?
Теперь было не время для излияний, у них самих были проблемы.
— Нет, ничего. Я просто упала и скатилась с пригорка… Но почему вы все так взволнованы? Что-нибудь случилось?
Родители Ирмелин переглянулись.
— Рано или поздно ты все равно узнаешь об этом, — сказал Маттиас, и его всегда ласковый взгляд был теперь печальным. — Никлас просит руки Ирмелин. И мы вынуждены, к сожалению, отказать ему.
Мысли беспорядочно закружились в голове Виллему.
— Никлас и Ирмелин? Они думают… пожениться? Я не знала, что они…
— Нет, — с неожиданной резкостью произнес Никлас. — Ты и не могла ничего заметить. Ты была слишком занята собой. Мы вместе уже несколько лет, да будет тебе известно.
— Я… я… — заикаясь произнесла она.
— У Виллему свои проблемы, — сказала Хильда, чтобы как-то сгладить резкость его слов.
— Да, я это знаю, — фыркнул Никлас, — они из нее так и лезут наружу!
Она не стала ему перечить, понимая, что он по-своему прав.
— Но почему они не могут пожениться?
Маттиас вздохнул.
— Не могут. По той простой причине, что они родственники.
— Я так не думаю, — глубокомысленно заметила Виллему.
— Но это так, — ответил Маттиас. — Я знаю, что мой отец
