на кухне и в людской. Песни эти не поддавались уничтожению. Тексты выуживали из забытых книг, открывали заново — и ничего не было красивее их.
Виллему часто слышала, как работники пели о горном короле во время доения коров или уборки коровника, думая о чем-то своем. Этот горный король представлялся ей невероятно романтическим, она сама была не прочь встретиться с ним. В ее представлении он был высок и статен, с сияющими светлыми глазами и веселой улыбкой. Темные, мягкие локоны падали на его плечи.
Да это же был вылитый Доминик!
Доминик — горный король, или горный король, похожий на Доминика?
Слова песни ясно и отчетливо доносились до нее:
Малютка Анна склонилась пред красавцем,
Уедет с ним в края чужие,
Плачет ветер по ущербной луне,
Смеются липы на ветру…
«Как это прекрасно…» — подумала Виллему. Песня продолжалась:
Смеются липы на ветру,
Король показал ей свой посох.
«Попробуй, какие волосы здесь».
Плачет ветер по ущербной луне…
Девушки, сидящие внизу, прыснули от смеха. Виллему наморщила лоб: она слышала эту песню много раз, и в этом месте они всегда смеялись.
Парни пели:
Плачет ветер по ущербной луне.
«Малютка Анна, подними же свою скирду,
Мы будем с тобою в настоящем раю».
Смеются липы на ветру.
Но о чем же это они поют? Постепенно истинный смысл песни начал доходить до нее. Она почувствовала, что краснеет.
Разве она сама не напевала эти песни, совершенно не задумываясь над их смыслом? Напевала непроизвольно, как это делали дворовые девушки. А если бы отец и мать услышали ее?
В следующем куплете говорилось о том, как маленькая Анна отказывается — но только для виду. И тогда горный король говорит:
«Садись, малютка, ко мне на колени,
Смеются липы на ветру,
Держись за посох, чтоб не упасть,
Плачет ветер по ущербной луне».
Виллему раньше не задумывалась о содержании этого куплета, но теперь, когда она поняла его непристойный смысл, ей чуть не стало дурно. Она вдруг почувствовала, что вся кровь устремляется к низу ее живота, между ног становится влажно, — и она заерзала на месте. Она мысленно увидела перед собой желтые глаза Доминика, затаила дыханье, взгляд ее затуманился…
Ах, дорогой друг, что же это было?
Парни смеялись, девушки визжали, когда те подсаживались к ним. Они не знали, что Виллему сидит наверху, у окна, и слушает их.
Доминик… Горный король…
Испугавшись реакции своего тела, Виллему плотно сдвинула ноги, но это не помогло — наоборот! Сорвавшись с места, она побежала в глубь комнаты, села на край постели, не зная, куда деваться от стыда.
«Ах, дорогой, дорогой… — мысленно повторяла она. — Что же это такое? Такого я раньше не испытывала! К Эльдару у меня не было таких горячих чувств, только минутное влечение, когда мы сидели рядом у стены в Тубренне — и не больше. Но теперь… Доминик!»
Доминик, которого она знала с детства, с которым ссорилась и из-за которого плакала потом от злости! В последний раз, когда она видела его, он был уже сильным, привлекательным мужчиной. Каким отзывчивым он был тогда! Какая грусть была в его глазах…
А теперь это его письмо… тронувшее ее до глубины души.
Внизу продолжали петь, и ее опять потянуло к окну. Щеки ее пылали, она не хотела это слышать — и в то же время ничего так не желала, как снова послушать эту песню.
Первую часть куплета она пропустила, теперь звучала вторая:
Малютка Анна заснула в его объятиях,
Плачет ветер по ущербной луне.
Виллему тихо вздохнула. До боли прижавшись затылком к оконной раме, она стояла, притаившись, стараясь, чтобы снизу ее не увидели. Ее руки гладили влажные промежности, она стыдливо отдергивала их, но они продолжали свое дело.
Доминик.
Ее губы опухли, словно налились кровью, и она торопливо, словно змея, облизывала их языком.
Если бы Доминик был горным королем и позвал бы ее в лесу? Если бы он увел ее в чащу леса, где никто их не видит, сбросил бы плащ, расстегнул бы пояс… Она стала бессознательно снимать свои юбки — спустила их уже до самых колен, но тут опомнилась, сбросила их на пол, ринулась к умывальнику, плеснула в лицо холодной воды. Она долго стояла и обливалась водой, потом закрыла окно, чтобы не слышать песню, теперь уже другую, и легла в постель, совершенно разбитая.
В эту ночь Виллему видела мучительные сны. Они были совсем не эротические, чего следовало бы ожидать после вечерних чувственных фантазий.
Сны ее, напротив, были неописуемо жуткими. Ее преследовал на равнине какой-то крупный зверь с горящими глазами, она слышала позади себя его топот, от страха ее прошибал холодный пот, но она никак не могла сдвинуться с места. Каким-то чудом ей все же удалось попасть домой, но, думая, что находится в своей комнате, она вдруг обнаружила, что кто-то или что-то отделяется от стены. Нечто огромное и ужасное, что-то вроде человека с лошадиной головой и раздувающимися ноздрями. Чудовище раскачивалось, словно на ветру, глаза его жутко блестели в темноте…
Виллему проснулась от собственного крика.
Бедная Виллему! Она понимала, что это был кошмарный сон, но этого было мало: когда тебя преследует во сне конь, это явный признак угнетенного сексуального влечения… Ах!
Утро принесло ей ясность мысли. Ей так хотелось поговорить… с Домиником.
Нет, только не с Домиником! Только не сейчас!
Среди дня она вышла прогуляться — по лугам и в лесу. Ей необходимо было немного побыть одной: жизнь вдруг показалась ей такой сложной.
Она чувствовала во всем теле беспокойство и томление. Виллему не знала, что она в точности напоминала Суль в ее охоте за каким-нибудь мужчиной, сущность которого она не знала.
Солнце в тот день припекало так, как это бывает в разгаре лета. Виллему бродила по холмам вокруг деревни, ей было жарко — и она легла на землю, чтобы передохнуть. Пригревшись, она заснула. Ведь ночью она спала мало и беспокойно. Она не знала, что помещик Воллер распорядился прекратить преследования и что теперь ей можно было спокойно гулять, где вздумается. В последние сутки она не вспоминала о своих невидимых врагах — ей хватало своего собственного, внутреннего беспокойства.
Виллему
