не только ходить, но и работать, начался второй круг ада, но уже не для нас. Для Альберта. И для остальных прекрасных людей, которые плясали под его дудку.
Мы сидели в большом зале: император за столом, я справа, как консультант по «всякой жестокости, которой он сам не успел увидеть», Данте и Эдгар разместились так: Эдгар около императора, а Данте около меня. Перед нами по очереди вытаскивали всех, кто раньше ходил за Альбертом хвостиком и клялся ему в преданности.
Теперь же те же самые люди сдавали его с потрохами так старательно, что у меня несколько раз возникало чисто профессиональное желание выдать им направление к психотерапевту. У народа раздвоение личности и это опасный феномен.
Вчера он был «мудрый наставник», сегодня — «тиран», «манипулятор» и «мы всегда чувствовали, что он что-то скрывает, честное слово, Ваше Величество». Мои вы родные, в одну голосину одно и тоже.
Мы, конечно, не возражали. Чем подробнее они расписывали схемы Альберта, тем легче было потом закрывать дыры в системе. Император слушал молча, иногда задавал уточняющие вопросы. И судя по его взгляду, он был в крайней степени гнева. Это было заметно невооруженным глазом. Ну, император не скрывал своих эмоций в отличии от того же министра.
Главное решение он принял после того, как выслушал тех, кто был связан с Островом Обреченных.
Опасный туман сняли. Это был отдельный разговор с магами, в котором я, как человек, видевший последствия, топала ногами громче всех. В итоге нашли способ обойти заложенные Альбертом ловушки, и над островом наконец расселась обычная синяя дымка, а не убийственная завеса.
Людям разрешили вернуться домой. Не просто «куда-нибудь», а именно в свои дома, которые у них когда-то отобрали. Дома вернули указом, с печатями и свидетелями, так что в этот раз никто не смог отмахнуться. Естественно, за бывшими «угнетенными» теперь внимательно следили: переворот — это в нашем мире все еще дерзость, а не светское мероприятие. Любой их прокол мог стоить жизни. Но они вели такую же жизнь.
Но сам факт, что их выслушали, признали жертвами и вернули им хоть что-то, уже казался чудом. И то, что они могли продолжать привычный жизненный устрой, уже было чем-то магическим.
Отдельной строкой прошли девчонки, прислуживавшие Константе. Их допросы были тяжелыми, но большинство отпустили: кто-то вернулся в семьи, кто-то пошел в городскую лечебницу, кому-то мы с Освальдом помогли устроиться на работу, где не били и не морили голодом. То, что многие из них остались живы и в здравом уме, я до сих пор записываю в графу «редкое везение».
А потом настала очередь самой неприятной процедуры — интимного разговора «император — дочь».
Именно мой папа, да-да, мой, выглядел при этом не как всесильный правитель, а как человек, который много лет копил чувство вины и теперь не знает, куда его деть. Мы сидели в небольшом кабинете без стражи и свидетелей: только он, я и стопка писем на столе. Никогда не видела императора столь смущенным. Смею заметить, что я и императора-то впервые видела в живую.
— Я… — он осторожно подвигал ко мне письма. — Светлана, я отправлял их. Регулярно. Я никогда не хотел обидеть твою мать. Я не унижал ее. Мы… поссорились. Глупо. По поводу того, что решалось в два слова и одного поцелуя. Надеюсь, твои будущие мужья не обижают тебя, а потом не используют этот метод.
— Ни в коем случае, — убедительно протянула я. Кто я такая, чтобы сдавать моих мужей… будущих, но это не отменяло самого факта.
Я смотрела на пожелтевшие конверты с его печатью. Уголки были слегка стерты, где-то виднелись следы чужих пальцев — тех, кто эти письма перехватывали. Читала строки, полные неповоротливой, но искренней попытки все исправить.
— Конечно, прошлого уже не исправить, но я бы хотел начать все сначала. Знаю, понадобиться много времени…
— Я не в обиде, — сразу же перебила я его, а то у него вот буквально слезы текли по щекам и он их неожиданно начал вытирать. — Мне, если подумать, некогда было быть в обиде. Я выживала. Если хотите исправить хотя бы часть — поговорите с моей мамой. Она пережила значительно больше, чем я.
Он неожиданно кивнул. И пораженно смотрел на меня. А затем сделал то, что никто не ожидал.
Маму притащили во дворец практически против воли. Вот за это я бы, будь моя воля, императору прописала профилактический курс совести, но он действовал как мужчина, который боится, что, если дать женщине время подумать, она сбежит.
Мама и сбежала под венец к другому мужчине. Но разве у нее был выбор? Могла пострадать ее единственная и любимая дочь, а она этого определенно не хотела. Кто же я такая, чтобы не понимать ее? Сама осознаю, как тяжело быть женщиной в мире патриархата. А с ребенком, тем более… Особо выбора нет, когда хочешь, чтобы у твоей девочки все было хорошо.
Они долго сидели вдвоем. Двери были закрыты, но звук доносился хорошо: то повышались голоса, то наступала тишина, то снова спор. Иногда мне казалось, что там больше похоже на драку двух подростков, чем на встречу взрослого императора с женщиной, которую он когда-то любил. А может и любил сейчас.
В итоге они вышли вдвоем — растрепанные, с покрасневшими глазами, но оба вполне в адекватном состоянии. Пришли к их личному общему мнению, что оба были неправы, но основная вина — на императоре. Я даже не удивилась. Мировая статистика подтверждала, что в большинстве проблем виноваты мужчины.
А потом настала очередь нашего разговора. Да, сначала увиделся император с мамой, а потом уже я, потому что узнала про это в самую последнюю очередь.
Когда я увидела маму, у меня действительно на секунду выбило дыхание. Передо мной стояла женщина, которую трудно было назвать «мамой взрослой дочери». Скорее старшая сестра.
Грациозная, стройная, с аппетитными, живыми формами, а не с теми истощенными телами, что я так часто видела на острове. Длинные темно-коричневые волосы, густые, собранные в сложную косу. Карие глаза с желтыми вкраплениями.
Глава 110. Я из другого мира
Румянец на щеках, кожа ухоженная, без дешевых масок и тяжелой косметики. Если бы я не знала, кто передо мной, решила бы, что это какая-нибудь аристократка лет тридцати.
Мы встретились глазами, и ее губы дрогнули. Через секунду она уже была рядом, обняла так крепко, что у меня хрустнули ребра.
— Прости, прости, прости, — повторяла она, прижимаясь лбом к моему
