место крушения, когда команда Тайлер отправится на поиски. И взрыв они использовали как способ нас отвлечь, как дымовую завесу, прикрывающую их истинную цель: пока мы бегали туда-сюда и в ужасе смотрели на бушующее пламя, они украли наш новейший бомбардировщик!
«Наш?!»
Меня охватывает смятение. Вдруг понимаю: я думаю о себе, как о члене Структуры.
Не «наш» – их самолет!
Мои товарищи украли их бомбардировщик!
Но все в тумане, границы расплываются, и, боже правый, я уже не знаю, на чьей я стороне.
– Самолеты снабжены камерами, – говорю я. – Можно просмотреть записи на том, что остался. Увидим, кто это сделал.
Кросс отвечает мне циничным взглядом:
– Бомбардировщик сперли прямо у нас из-под носа. Неужто они не сообразили, что здесь есть камеры, или не придумали, как вывести их из строя?
Ксавье рядом с ним угрюмо молчит. Лицо у него белое как мел, взгляд затуманен. Я не сразу понимаю, что с ним, но в следующий миг возвращается осознание.
Тайлер погибла.
И Джонс.
И Кейн.
В горле застревают рыдания.
– Проверь периметр, – говорит Кросс Ксавье, и тот вяло кивает.
Едва он отходит подальше, в голове у меня гремит гневный голос Кросса:
– Ты об этом знала?
Я непонимающе смотрю на него:
– О чем?
– Ты с ними сотрудничаешь. Ты знала, что они планируют?
Острая боль пронзает сердце. Лишь миг спустя, овладев собой, я твердо отвечаю:
– Клянусь, понятия не имела.
– Ждешь, я поверю, что тебя использовали втемную, как и остальных?
Я чувствую его сомнение. И гнев.
– Я ничего не знала.
Он хватает меня за руку. Сжимает до боли. Пронзительный взгляд впивается мне в лицо. Кросс мне не верит.
– Честное слово, Кросс. Я не знала. Никогда, ни за что я не завела бы вас в засаду. Кейна… никогда! – При мысли, что никогда больше мне не увидеть плутовскую усмешку Кейна, сердце раздирает мучительная боль. – Он был моим лучшим другом!
Глаза снова начинает щипать. Я отбрасываю его руку:
– Я ничего не знала.
С этим я разворачиваюсь и иду помочь Ксавье проверить периметр.
_______
Похороны проходят два дня спустя на маленьком кладбище на задворках базы. Мрачное мероприятие. Бок о бок стоят три гроба, накрытые флагами, – разумеется, пустые. К тому времени, когда мы смогли прислать людей на место взрыва, от наших товарищей остался только пепел.
Мой взгляд падает на флаг Структуры: синий фон, в центре белый крест. Все стоят, вытянувшись по струнке, с бесстрастными лицами, на которых не прочесть никаких чувств, в том числе и скорби. Быть может, им наплевать. Но я горюю – горюю о золотоволосом парне с веселым огоньком в глазах, рядом с которым было так легко и спокойно.
Я плачу о своем друге. И плевать, что это предательство. Плевать, что всего полгода назад я бы втайне радовалась гибели троих примов. Мало того – трех солдат Структуры! Настоящий праздник! Мы с Таной непременно встретились бы на центральной площади и выпили за их смерть…
Но Таны здесь нет.
И праздновать нечего.
Тяжесть потери давит мне на плечи. Знаю, Кейн был врагом… но лично мне он врагом не был! Я смотрю на его портрет – проекцию фото, висящую в воздухе над гробом, – и от горя стискивает грудь. Перевожу взгляд на портрет Тайлер. И это ничем не лучше. Я мало ее знала, только как инструктора, но Ксавье знал ее и любил.
Он не плачет о ней, как я о Кейне. Стоит у гроба в своей синей форме, с каменным лицом, плотно сжав губы.
Когда командира погибших просят выйти вперед, выходит Кросс. Но не произносит речь с восхвалением их добродетелей – просто называет имена, звания, место рождения.
– Тайлер Страк, сержант, Округ А. Кейн Сатлер, рядовой, Округ D. Ноа Джонс, рядовой, Санктум-Пойнт.
Когда звучит имя Ноа, я слышу странный звук, нечто среднее между стоном и рычанием. Обернувшись, вижу мужчину с черными как смоль волосами и яростью в глазах. На нем костюм, явно сшитый на заказ, безупречно облегающий плечистую фигуру; дорогая одежда и часы, усыпанные бриллиантами, свидетельствуют о богатстве и привилегиях. От него исходит ощущение власти. И он – один из немногих здесь, кто открыто выражает скорбь.
Должно быть, это отец Джонса, видный капиталист. Любопытно, что он пришел, а вот родных Тайлер и Кейна здесь нет. Лидди (она стоит рядом, вцепившись в мою руку, словно в спасательный круг) говорила, что Генерал не любит «излишнего проявления чувств» на похоронах.
Рядом с отцом Ноа стоит Трэвис Редден, и ему, кажется, тоже нелегко держать себя в руках. Сквозь бесстрастную маску прорываются вспышки едва сдерживаемой ярости.
Меня охватывает тяжелое чувство. Ясно, что за этот промах полетят головы.
Церемония короткая и без изысков – все как любит Генерал. Его самого, нашего блестящего лидера, ценящего свою армию превыше всего остального, тоже здесь нет. Церемония заканчивается разрезанием флагов. Двое из почетного караула, держа в руках натянутый флаг Структуры, торжественным шагом приближаются к Кроссу. Из ножен на поясе он достает нож, серебристое лезвие блестит в утреннем свете. До сих пор лицо Кросса было бесстрастно, но, когда настает время разрезать флаг, я вижу, как у него дергается кадык, – первый намек на эмоции.
Никогда не понимала эту традицию. Флаг разрезают почти пополам, но не до конца. Символ стойкости или что-то в этом роде. «Умираем, но не сдаемся». Помню, как Генерал произносил эти слова на похоронах полковника Жестяного Блока, которые транслировали по телевидению. Мертвого полковника он почтил своим присутствием; сержант и двое рядовых, как видно, такой чести не заслужили.
Один за другим Кросс полосует ножом три сине-белых полотнища. Двигаясь таким же церемониальным шагом, караульные возвращаются и возлагают разрезанные флаги на гробы. На этом все. Мы свободны.
Я хочу поговорить с Кроссом, но его перехватывают другие офицеры. Держусь поодаль и жду, когда он освободится. В какой-то момент он оглядывается на меня, словно пригвождая к земле тяжелым взглядом. Мы не разговаривали уже два дня. Он меня избегает. Я отправила ему сообщение на коммуникатор: он прочитал, но не ответил. Ко мне больше не заглядывает. Не отвечает на вызов как Волк, не дает поговорить с собой как Кросс.
Он думает, что я знала о засаде, но я не лгала, когда клялась ему, что ничего не подозревала. Все эти два дня я проклинала Сопротивление за то, что меня держали в неведении. Сразу после возвращения на базу связалась с Адриенной, но этот разговор совершенно меня не успокоил.
– Меня не устраивает,
