Сломанный мир - Анна Мори

Почему он вдруг захотел что-то изменить, почему поверил, что это возможно? Потому что надеялся на что-то – или, наоборот, от отчаяния?

Он подумал, что, может быть, надежда и отчаяние – просто разные слова для одного и того же.

Что ж, если он искал чудо, его путь лежал обратно в Чхонджу, во дворец императора Токхына. Сосредоточием чудесного былияогуай, и начать, очевидно, следовало с того из них, который заварил всю эту кашу – с Господина Лиса.

Он попросил у Джин-хо прощения – она недолго держала обиду, понимая, что за него говорили отчаяние и алкоголь, – и рассказал ей о плане вернуться в Чхонджу и встретиться с Господином Лисом.

Джин-хо была согласна, что с ним надо поговорить, даже если это означает вытерпеть множество издевок и унижений. И что надо попытаться узнать от него – и о нем – как можно больше.

– Я никогда не встречалась с этим человеком. Но, похоже, он очень опасен. А если есть и другие такие, как он… С одной стороны, не хочу уподобляться отцу с его помешанностью на всем волшебном, мне всегда были смешны эти гексаграммы, продлевающие жизнь эликсиры, предсказания судьбы по звездам… А с другой стороны – может, это мы как раз смешны, раз отворачивались все это время от реальной силы? Если в мире существует магия, те, кто владеет ей, могут стать самыми могущественными людьми в Срединных Государствах…

– Это не люди, – поправил Гэрэл.

Был поздний вечер. Они, как обычно, собрались в его покоях – все трое. Но беседовали только Гэрэл и Джин-хо, Юкинари не принимал участия в разговоре, поскольку тема не имела отношения к полученному им от Токхына приказу привести в порядок дела в стране, а ко всему остальному он был безучастен.

– Я всегда думала, чтояогуай – это просто сказка. Никогда не видела Чужих, хотя мы с тобой объездили весь Юг… – задумчиво сказала Джин-хо. – Но те, кто постарше, утверждают, что еще лет пятнадцать назад яогуай было довольно много. Как ты думаешь, почему? Что изменилось?

– Может быть, Чужие и есть сказка, а те, кто говорит, что видел их – врут или спятили?

– Хватит, это уже не забавно. Я знаю, что ты неяогуай, но, если тебе известно про них что-то, расскажи. Я хочу быть предупрежденной, если эти существа вдруг станут угрозой.

– Вряд ли они станут угрозой. Не все Чужие такие, как Господин Лис. Я встречал нескольких, и они…

Они – что?.. Если подумать, ояогуай он знал лишь то, что они сами знали о себе – то есть совсем немного.

– …Они не какие-то волшебники, просто выглядят не так, как люди. У некоторых из них действительно, как в байках, светлые волосы и глаза, у некоторых – обычные, черные, как у тебя. Они все красивые, хотя их мужчин чхонджусцы назвали бы чересчур женственными. У них большие миндалевидные глаза. Уши немного заостренные. И нет пупка.

Он понимал, что это описание мало что скажет Джин-хо. Не было слов, чтобы объяснить неопределенно-нечеловеческое ощущение, которое производилияогуай. Совсем необязательно было видеть уши, чтобы стало понятно, что они – другие.

– Это правда, что они бессмертны?

– Нет. Моя… – Гэрэл секунду колебался, но решил, что нет смысла что-то утаивать. – Моя мать былаяогуай. Она ничего такого не умела. И не была бессмертной. Во всем, кроме внешности, она была просто человеком, непохожесть на других приносила ей только страдания.

– Расскажи о ней, – попросила Джин-хо.

Гэрэл покосился на Юкинари. Тот сидел неподалеку, спокойно сложив на коленях маленькие белые руки, и неподвижно смотрел перед собой.

– Хорошо, – сказал Гэрэл. – Я родился на Юге, в поселении кочевников – это ты и так знаешь. В каждом племени табунщиков тогда были один или два Чужих. Иногда их почитали как шаманов или великих воинов, иногда считали демонами и мучили, но умереть не давали, потому что обладаниеяогуай так или иначе было поводом для гордости. Мою мать… считали демоном. Она была рабыней, ей поручали выполнять всякую грязную работу. Существование, которое она влачила, трудно было назвать жизнью. – Он решил избавить Джин-хо от тошнотворных подробностей, но всякий, кто обладал хоть толикой воображения, мог представить, что делали дикие табунщики с красивым, бесправным и беззащитным существом. – Ее нашли где-то в степи. Она была… – он старался говорить спокойно, словно о ком-то постороннем, – …немного тронутой. Сначала не умела говорить, не помнила, кто она и откуда. Потом – научилась, но часто вела себя странно, все время что-то выдумывала…

Ему было нелегко говорить о матери, воспоминания о ней ранили. Кроме нее в его безрадостном детстве не было ничего доброго и красивого. Она всегда была ласковой с ним – когда вообще вспоминала о его существовании. Но большую часть времени находилась в каком-то собственном мире. Как только Гэрэл немного подрос, душа матери больше не могла воспринимать тот невыносимый ужас, что ее окружал, и она окончательно ушла в мир фантазий. Что бы она ни делала, ее взгляд оставался рассеянным и отсутствующим; когда кто-то окликал ее, она вздрагивала, точно просыпаясь, и с удивлением оглядывалась по сторонам, будто бы каждый раз заново вспоминая, кто она и как здесь оказалась.

Она никогда не протестовала против своей участи, никому не желала зла, все издевательства принимала с беспомощным удивлением. Гэрэл любил мать больше всего на свете, но в то же время ненавидел ее за слабость и смирение. Первое, чему он научился, – быть не таким, как она. Выживать, давать сдачи, рваться, царапаться и всегда подниматься, когда бьют под дых.

Поэтому с самого детства он старался держаться подальше от мечтателей, сумасшедших и тех, кто не умел ненавидеть.

От таких, как Юкинари, например.

– Потом, – продолжал он, – в племени решили, что я и мать не принесем им ничего, кроме бед, и решили избавиться от нас. Нас купил один знатный чхонджусский господин. Его предупредили, что женщина, которую он покупает, демоница, но светлые волосы пленили его, и он махнул рукой на суеверия. Он был довольно добр к ней – и ко мне тоже. Жена этого человека и ее дети не любили ни меня, ни мою мать, и их, в общем-то, можно понять, но все