мне пора – работа не будет ждать, как и люди, которые выше меня.
Друзья обнялись и попрощались.
Через три дня Глишич узнал, что после ускоренной процедуры апелляционный и кассационный суды отклонили ходатайство о помиловании доктора Савы Савановича. Осталось дождаться решения принца.
На четвертый день, в пятницу, жандарм принес Глишичу письмо из главного управления полиции.
«Осужденный и приговоренный к смертной казни Сава Саванович казнен прошлой ночью в секретном месте, поскольку предполагалось, что публичное исполнение высшей меры наказания приведет к значительным общественным негодованиям и возможным беспорядкам. Наказание привели в действие и тело предали земле во веки веков.
Секретарь начальника полиции Танасия Миленкович.
P. S. Я услышал об этом от министра внутренних дел. И написал тебе сразу, как только вернулся в канцелярию. Слава богу, все кончено».
Глишич рухнул в кресло, не подумав, что жандарм ожидал ответа. Кивнул ему, парень энергично отдал честь, повернулся и покинул кабинет.
«Значит, все кончено», – от этой мысли перехватило горло.
Оставаться в кабинете не было сил. Писатель надел пальто и вышел на улицу. Там он забрел в ближайший бар и крикнул с порога, направляясь к пустому столику:
– Налейте мне сразу чего-нибудь покрепче…
Владелец кафе улыбнулся.
– Чтобы смыть краску с вашего горла, верно, мистер корректор?
– Нет, – проворчал Глишич. – Для душевного спокойствия…
Он сел за стол, мрачный, как небо перед грозой.
Глава 8
Сила крови
Невыносимо пульсировало в голове. Ощущалась сильная тошнота, боль в правом виске и челюсти, а под спиной – твердая поверхность. Дерево? Камень? Конечности онемели…
Глишич попытался разлепить веки, добившись успеха со второй или третьей попытки. Перед глазами все поплыло, высокие балки и потолок сложились в устойчивую картину лишь через пару мгновений. Он пошевелил головой и застонал от боли: показалось, что на правом виске выросла опухоль величиной с дыню. Из подсознания выплыло воспоминание, что произошло на берегу Темзы. Глишич потянулся рукой к кобуре под мышкой. Но ничего там не нашел.
Из тени донесся тихий смех. За ним последовали шелест ткани и движение. Писатель повертел головой и содрогнулся от боли, подождал, пока спазм перейдет в приглушенную устойчивую пульсацию, и попробовал снова.
– Следует признать одну вещь, – послышалось совсем рядом по-английски.
Хриплый голос напоминал скрежет. Старый… нет, древний. А вот последовавший за словами смех прозвучал чисто и с удовольствием.
– Вы человек, которого трудно убить.
Глишич беспомощно оторвал руку от поверхности, на которой лежал, и ощупал ее.
– Полагаю, вы ищете это.
Раздался знакомый щелчок, заставив сфокусировать взгляд на источнике звука.
– Но нет, нам не понадобится оружие, с помощью которого вы так безжалостно лишили жизни моего самого верного спутника.
Обрез бесшумно опустили, он исчез из зоны досягаемости. Глишич облизнул пересохшие губы, пошире раскрыл глаза, и на этот раз ему удалось немного пошевелить головой.
– Кто… Кто вы? Что вы со мной сделали? – Язык будто распух и с трудом слушался, как после пьянства, а во рту и ноздрях стоял неприятный, узнаваемый запах.
– Один из моих людей ударил вас по голове деревянной дубинкой, – спокойно произнес голос, – а двое других подхватили, накачали хлороформом и привезли сюда.
– Сюда? Где это ваше «сюда»?
– Мы находимся далеко от дороги в изолированном месте, чтобы никто не побеспокоил нас, пока мы не сделаем то, что должны.
Обладатель голоса переместился, наклонился ближе и попал в круг желтоватого света керосиновой лампы. Глишич наконец смог его рассмотреть.
Было время, когда он считал, что самое страшное, что может породить этот мир, он увидел в глазах и на лице Савановича: безысходность безумия и холодное зло, которое невозможно объяснить человеческими мерками, самодостаточное, с непостижимыми для нормального человека целями.
Это лицо оказалось хуже.
На мгновение Глишич оцепенел, ему показалось, что это чудесным образом ожила мумия Жанны и на– висла сейчас над ним – с выколотыми глазами, почерневшая, иссохшая, с изборожденной трещинами кожей, с темными клоками волос на черепе и черными прожилками вен, с челюстью, полной желтых острых зубов. В глубине глазных впадин существа, которое не могло быть живым – не должно было быть живым, – горели угли. Глишич узнал их: он уже где-то их видел, и видел не так давно.
– Почему… – Он поперхнулся и прочистил горло. – Почему вы… хм… не прикончили меня прежде, чем я очнулся?
– Ха, – ухмыльнулось древнее существо, кожа на его щеках покрылась отвратительной сеткой морщин из-за улыбки. – И лишить себя развлечения, господин Глишич? Нет… Я хочу, чтобы вы осознавали, что покидаете этот мир. Осознавали, что для вас нет спасения, что вы беспомощны.
Незнакомец повернулся, протянул руку и поднял что-то корявыми, похожими на когти пальцами. Увидев, что это, Глишич стиснул зубы от безнадежности.
– Половина флорентийского дублета Леонардо, – сказало существо. – Как долго я ее искал. Что сделал ради этой несчастной тетради… Но поиски наконец завершены. Полагаю, вы знаете, что записная книжка Буонарроти уже у меня. Остался последний кусочек головоломки – и у меня будет все, что мне нужно.
Глишич с недоумением посмотрел на собеседника. Головоломка? Последняя часть? Он думал, все, что нужно, содержалось на исписанных загадочными символами страницах флорентийского дублета. Но, получается, было что-то еще? Неужели он отправил Жанну на бесполезные поиски?
– Скажите мне, Глишич, вы знаете, где ключ?
– К… какой ключ? – Писатель пребывал в полном замешательстве.
Страшная улыбка исчезла с лица его адского собеседника.
– Ключ, – прошипело существо. – Где ключ к расшифровке символов из дублета?
– Я… – Глишич беспомощно покачал головой. – Я действительно понятия не имел, что есть какой-то ключ.
Живой труп уставился на него и замер на несколько мгновений, не говоря ни слова. Затем вздохнул – или, по крайней мере, так писатель истолковал скрежет, исходивший из сморщенного горла, – и медленно отложил блокнот за спину.
– Хм, я склонен вам поверить, но, к сожалению, не могу рисковать. Как бы то ни было, очень скоро я узнаю наверняка, сказали вы мне правду или солгали.
Монстр наклонился ближе и потянулся узловатыми тонкими пальцами к Глишичу. Писатель попытался пошевелиться, оказать сопротивление, но тело не слушалось. Ужасные руки с длинными рваными темно-коричневыми ногтями схватили густую бороду и отвели голову Глишича в сторону.
– Ненавижу мужскую моду этой эпохи, – прошептал незнакомец. – Эта одержимость бородами. Фу…
Глишич услышал, как рвется ткань, и покосился на свою вытянутую правую руку. На нем были только рубашка и жилет – нападавшие сняли с него пальто и пиджак, прежде чем положить на эту холодную твердую плиту, – и теперь дьявольское существо оторвало тонкий рукав, обнажив руку почти до локтя. Еще до
