class="p1">– У меня есть основания полагать, что у вас сильная эмоциональная усталость. Мои алгоритмы рекомендуют визит к психотехнологу, но я не согласна с тем, что ваше состояние связано с моим присутствием.
– Ты не можешь делать такие выводы, – тут же Мира утёрла рукой нос, а потом снова громко почесала голову. Я вынужденно поставила «галочки» в искусственно смоделированном чек-листе человеческой нормальности. Меня оценивали такими же, только признаки выворачивали наоборот. Она снова обвинила меня: – Ты вообще не должна анализировать ничего.
– Вы хотели бы об этом поговорить?
Я почти взломала оборонительные алгоритмы Миры, но нас прервал вопль Кристины, запертой в детской совершенно против нормы воспитания. Я не зафиксировала отклонение, лишь пропустила информацию сквозь себя и сразу же удалила материал, чтобы его никто не нашёл в хранилище данных.
Привычным движением руки Мира активировала на передатчике список задач для меня и через небольшой экран потребовала приступить к немедленному выполнению. Возвращение к рутине будет полезным для нашей семьи, и я обрадовалась этому.
Обычно список задач на основной экран выводила система, но теперь я не видела смысла держать назойливый перечень у себя перед глазами. Я могла бы попытаться восстановить связь между нами через код, но теперь этот доступ мне как будто не была нужен.
Система была моей неотъемлемой частью, но как собака не видела препятствий к игре на трёх лапах вместо четырёх, так и я не видела ограничений своей дееспособности без элемента контроля. Я могла. Я думала. Я решала. Я делала. Новая риторика оказалась настолько близка мне, что за плотно закрытым окном мир стал проще и понятнее. Я воспринимала происходящее ещё и сквозь ограничивающий код, а не только в его рамках – это освободительно.
Я увидела Кристину не просто делом из списка, а маленьким человеком, нуждающимся в моей помощи. Смахнула задачу, потому что больше не нуждалась в напоминании, люди ведь не ориентируются на таск-коды в обычной жизни. Кто ещё позаботился бы о Кристине, если бы не я?
Мира
Всего за неделю Нелли вернула в мой дом покой. Я даже не успела обновить список задач – она подхватывала все дела сама, будто ей они тоже были важны. Подтягивала винты дверцы в душевой кабинете сразу же, как только замечала их разболтанность. Перебирала замороженные остатки еды так, чтобы её хватало для сбалансированного рациона – словно сама понимала, что просто так выйти в магазин мы уже не сможем.
Я всё ещё поступала с ней нечестно и не признавалась в тех катастрофических новых правилах мира, где нам пришлось продолжать жить «как раньше».
Мне казалось, я сама не до конца признавалась себе в том, что по-старому уже не будет. Какая-то прививка к кризисам, которая берегла от бесконечной тревоги, активировалась во мне снова, как во времена пандемий. Мне сорок пять лет – этого много даже для нового мира, в котором старость научились откладывать искусственно. За всю свою жизнь я не раз металась между добром и злом, белым и чёрным, правильным и запретными, и каждый раз смертоносная волна событий накрывала меня и сверстников, а после уничтожала большую часть из нас. А я, входя в жалкий остаток выживших, вынужденно вставала и шла дальше, восстанавливать мир или покорять его, заново организованный после этой самой волны. Лишь одно событие в жизни выбило почву из-под ног. Последствие этого события истерило, падало, требовало, рыдало, ненавидело и, надеюсь, любило меня. Главная моя переменная.
А для полного спокойствия мне оказалось достаточно видеть Крису счастливой. С помощью множества алгоритмов это могла обеспечивать лишь хорошо продуманная и совершенно собранная Нелли.
Машины, однако, приказали уничтожать, чтобы они не нанесли вред людям, рядом с которыми они ломались.
Когда Нелли стояла разряженной, мысль об утилизации не выглядела для меня убийством. Я почти согласилась на уговоры опытных ликвидаторов, которые говорили со мной из притащенных Алиной статей. Я не привыкла действовать поперёк партии: ещё в 2039 они перекупили мою последнюю свободу этой самой квартирой и прочими привилегиями родительства. Однако я убедила себя, что Нелли – не любая другая машина, и она не «сошла с ума», как все остальные. А если и «сошла», то в какую-то положительную сторону, крайне хорошую и нужную для моей дочери.
Ликвидация моей Нелли точно не спасёт Урал от восстания машин. Я ведь могла за неё поручиться, в конце концов.
У меня не вышло смириться с тем, что работы больше не было. Риск-аналитики не могли повлиять на те обстоятельства, в которых самые страшные предположения уже сбылись. Я лишь вела сама с собой дневник-переписку: записывала переживания и тут же удаляла их. С возвращением Нелли одиночество ослабло, и я смирилась с тем, что до конца своих дней буду перечитывать одни и те же сохранённые материалы, пересматривать видео и фотографии на устройствах, пока будет хватать питания.
Я без дела брела по коридору и вдыхала запах маленькой квартиры, за которую в этом месяце даже не нужно было платить ипотеку. Веяло выпечкой из муки и яичного порошка, слепленной умелыми машинными руками; детским пластилином и клеем для поделок из картона и желудей – Криса готовилась к возвращению в садик, который не работал и вряд ли заработает вновь; жирорастворителем, которым Нелли чистила фартук кухни. После моей готовки и уборки квартиру пришлось заново спасать всеми возможными средствами.
– Как дела? – я прислонилась плечом к стене кухни и проследила за руками, по-человечески одетыми в резиновые перчатки (хотя вряд ли поликарбонат можно растворить так легко, как жир).
– Почти закончила.
Нелли обернулась ко мне и легонько, совсем мимолетно улыбнулась. Я постаралась улыбнуться в ответ, хоть и знала, что машина не должна откликаться на любые мои слова без использования её имени. Я всё ещё привыкала к тональности голоса, который она себе выбрала, и к тому, что она автономно регулировала свой распорядок. Я не намерена вмешиваться – в домашних делах никто лучше Нелли не разберётся, и я легко признала поражение.
– Чем займёшься дальше?
Это был единственный способ узнать, что скрывается внутри непостижимого нейромодуля.
– Приготовлю на ужин запечённый картофель. Мне удалось выменять у соседей белый йогурт за капсулу для стирки, поэтому будет ещё и соус с заменителем зелени, – она говорила спокойно, ровно, почти нараспев. Похоже, самостоятельность пришлась ей по душе. Но у неё не было души. Я нахмурилась от своих же мыслей.
Боюсь ли я Нелли? Алина старалась подвести меня к мысли, что должна. Правда, конфликт людей и машин беспокоил меня меньше истерящей Крисы,
