— Вы-то, полагаю, тоже не ожидали?
Мечников кашлянул:
— Я вообще давно перестал чему-либо удивляться.
— Ну, не скромничайте, — улыбнулся я и подлил ему вина. — Павел Алексеевич мне много рассказывал о вас. О том, каким вы были двадцать лет назад. И каким стали.
Мечников бросил быстрый взгляд на Юсупова. Тот невозмутимо ел салат.
— Удивительная, если подумать, история, — продолжил я тем самым лёгким, почти светским тоном, за которым пряталась работа хирурга. — Военный лекарь без денег и связей, который покорил сердце красавицы из богатого рода. Но больше всего я восхищён тем, что после разрыва вы не опустили руки, а наоборот – сразу открыли успешную клинику, обзавёлись богатой клиентурой среди военной аристократии и поднялись на самый верх высшего общества. Прямо чудесное преображение.
Я поднял бокал:
— За чудесные преображения!
Все выпили, причём Мечников – залпом.
Мама с теплотой посмотрела на Всеволода и взяла его за руку:
— Даня, не смущай Всеволода. Он не только прекрасный врач, но ещё и очень скромный человек.
— Конечно, мам. Я ведь именно это и говорю, — кивнул я с самой невинной улыбкой, на какую был способен и поднял бокал: — За истинную аристократическую скромность!
Мечников не мог не выпить после такого тоста. Мама – тоже. Юсупов лишь пригубил, наблюдая за происходящим с лёгким прищуром. Полагаю, он начинал понимать, что я делаю.
Разговор потёк свободнее. Мама рассказывала про цветочную лавку, Юсупов – про новые проекты Народной газеты. Я слушал, кивал, смеялся в нужных местах и исправно подливал Мечникову при каждом удобном случае. Тосты сыпались один за другим: за маму, за здоровье, за империю, за будущее. Мечников пил каждый раз, потому что не пить за маму или за империю было бы невежливо. А я прекрасно помнил, как быстро он поплыл тогда в Лондоне.
К горячему Всеволод Игоревич уже заметно раскраснелся и стал говорить свободнее. Его движения потеряли прежнюю скованность, а глаза — настороженность.
В какой-то момент мама встала из-за стола:
— Пойду припудрю носик.
Юсупов тут же поднялся:
— А я позвоню в редакцию, хочу проверить, как справляется ночная смена.
Они вышли и мы с Мечниковым остались вдвоём. Он смотрел на бокал, а я – на Мечникова.
— Всеволод Игоревич, — сказал я негромко. — Знаете, пока вы с мамой были в отъезде, я разбирал кое-какие старые документы. В кабинете Волченко нашёлся старый стол с потайным ящиком. А в нём – письма. Очень интересные письма.
Мечников замер. Его пальцы, крутившие ножку бокала, остановились.
— Было любопытно почитать, — продолжил я всё тем же лёгким тоном. — Особенно то, что касалось моего отца. Настоящего.
— Какого отца? — раздался голос мамы.
Она стояла в дверях зала. Видимо, вернулась раньше, чем я рассчитывал.
Мечников дёрнулся, резко вскочил с места и с гулким звоном впечатался макушкой в низко висящую люстру. Та протяжно зазвенела подвесками, а Всеволод Игоревич, охнув, рухнул обратно на стул.
— Всеволод! — вскрикнула мама и бросилась к нему.
Я смотрел на эту сцену с ощущением дежавю. Если мама сейчас потребует кусок замороженного мяса…
Мечников сидел, зажмурившись от боли. Мама уже стояла рядом и озиралась в поисках чего-нибудь холодного. Но, не найдя рядом моего холодильника, она схватила с подноса проходящего мимо официанта первый попавшийся стакан и с нежностью начала вливать воду в рот нокаутированного лекаря.
Тот закашлялся и резко открыл глаза.
— Что это было? — просипел он.
Мама понюхала стакан и сморщилась:
— Ой, это была водка… Кто пьёт водку в таких больших стаканах?
Вернувшийся Юсупов оценил картину: Мечников сидит на полу, мама порхает вокруг него и в воздухе стоит терпкий запах алкоголя.
— Я что-то пропустил? — спросил он.
— Только самое интересное, — улыбнулся я.
Впрочем, влитая мамой водка, как ни странно, пошла Мечникову на пользу. А особенно этот стакан пошёл на пользу мне. К десерту он был уже в том состоянии, когда человек ещё контролирует тело, но язык начинает жить своей жизнью.
Юсупов, который тоже выпил достаточно, чтобы стать разговорчивее обычного, завёл речь о политике.
— Вся эта история с Императором и Даниилом зашла слишком далеко, — покачал он головой. — Александр умный человек, но в этом вопросе ведёт себя как упрямый осёл. Вместо того чтобы разобраться в ситуации, он слушает свою племянницу и рушит всё вокруг.
— Согласен, — кивнул я. — Но переубедить его пока невозможно.
— Ох уж эти семейные разборки, — буркнул Мечников, не отрываясь от десерта.
Юсупов продолжил говорить, мама с ним спорила, но я уже их не слушал. Я сидел неподвижно и смотрел на Мечникова, который даже не осознал, что только что сказал. «Семейные разборки». Не «политические», не «дворцовые», не «конфликт с властью». Семейные.
Конфликт Уварова и Императора – это по его мнению семейная разборка?
Мечников спокойно ел десерт. Для него эта фраза была настолько естественной, что он даже не заметил, как она вылетела. Но я заметил. И я знал, что за этими двумя словами скрывается то, что Всеволод Игоревич прятал от меня всё это время.
Он знает, кто мой отец. И теперь я знал, что правда ближе, чем когда-либо.
Глава 7
Поместье Мечникова. Неделю спустя
Всеволод Игоревич вернулся домой в прекрасном настроении. Вечерняя прогулка по Неве под разводными мостами с Верой была именно тем, чего ему не хватало. Тёплый ветер, огни набережных, её смех и ощущение, что жизнь наконец-то повернулась к нему лицом, а не привычным задом.
Правда, “зайти на чай” после прогулки не получилось – какие-то проблемы с поставщиками, Вера извинилась и попросила отвезти её в офис. Он, разумеется, отвёз. И всю обратную дорогу ловил себя на том, что улыбается как мальчишка.
Зайдя в ванную, Мечников привычным движением снял с шеи цепочку с защитным артефактом и положил на полку. С ним он не расставался даже во сне, но душ – это было бы слишком. Вряд ли кто-то выскочит из сливного отверстия и нападёт на него, пока он мылит волосы.
Раздевшись, он повернул кран. Из лейки хлынул кипяток. Мечников отдёрнул руку и выкрутил холодную воду на максимум. Но и оттуда повалила горячая. Ванную начало стремительно заволакивать паром.
— Да что за чертовщина?
