Знахарь 3 - Павел Шимуро

Мальчишка вернулся через двадцать минут. Пять полосок коры, аккуратно срезанных, серых снаружи и зеленоватых изнутри, с терпким горьким запахом, от которого сводило скулы. Я понюхал — тот самый, знакомый с университетских лет, когда на кафедре фармакогнозии профессор Клемешов давал нам пробовать отвар коры на язык, а потом спрашивал: «Ну что, горько? Представьте, что это ваш единственный жаропонижающий. Цените парацетамол, господа».

— Спасибо, Горт. Иди на маршрут, не задерживайся.

— А ты чего будешь варить?

— Лекарство. Иди.

— Из ивы? Лекарство из ивы? — Горт стоял, вытаращив глаза, и я видел, как в его голове сталкиваются два факта: «ива — бесполезная горечь» и «Лекарь не делает бесполезных вещей». Второй победил. — Ладно, пошёл. Вечером расскажешь.

Он убежал.

Я вернулся в лабораторию, очистил кору от наружного слоя, измельчил ножом на кусочки размером с ноготь. Положил в чашку, залил кипячёной водой и поставил на угли. Нужен не кипяток — градусов шестьдесят-семьдесят, чтобы извлечь салицин, не разрушив его. Аналог щадящей мацерации, которую использовал для серебристой травы.

Через два часа вода окрасилась в бурый цвет, запах стал густым и горьким, язык от пробной капли онемел на кончике. Я процедил отвар через ткань, потом через угольную колонну — жидкость чуть осветлилась, стала янтарной, но горечь осталась.

Салицин в организме гидролизуется до салициловой кислоты, которая ингибирует циклооксигеназу и подавляет агрегацию тромбоцитов. Эффект слабее, чем у чистой ацетилсалициловой кислоты, но для ребёнка с ДВС-синдромом, у которого тромбоциты слипаются в комки быстрее, чем кровь успевает течь, даже слабый антиагрегант — разница между «ещё один день» и «конец».

Я разделил отвар на две части. Одну для Митта — маленькую, с палец объёмом. Вторую убрал в склянку.

У южной стены меня ждал Дагон.

— Лекарь, — позвал он, услышав шаги. — Он выпил, не выблевал, но не просыпается.

— Дыхание?

— Булькает, но реже. Кажется.

Кажется — вообще не диагноз, но «реже» могло означать, что грибной бульон начал действовать: снизил бактериальную нагрузку, ослабил триггер аутоиммунной реакции, и организм чуть расслабил хватку. Или же «реже» означало, что дыхательный центр угасает, и лёгкие просто перестают сопротивляться.

— Дагон, сейчас передам вторую чашку. Горькая, как желчь. Давай ему так же: с пальца, по капле. Это другое лекарство — оно для крови, чтобы не густела.

— Понял.

Я протолкнул чашку через щель. Дагоновы пальцы приняли её с той же аккуратностью, что и первую.

— Лекарь, — сказал он, не отходя от стены. Голос стал тише, будто он боялся, что Сэйла услышит. — Я видел, как люди умирают от Мора. Шесть дней смотрел. Знаю, как выглядит конец. Мальчишка… он близко.

— Знаю.

— Сэйла не знает — думает, спит просто. Крепко спит, мол, устал с дороги. Я не стал говорить.

— Правильно.

— Лекарь, — Дагон помолчал, и когда заговорил снова, в голосе появилась трещина — первая за всё время, единственная, которую он себе позволил: — Он не мой. Мальчишка. Не мой сын. Родители его умерли на пятый день. Сэйла подобрала, потому что бросить не смогла. Мы даже не знаем, сколько ему лет — может, четыре, может, пять. Он ни разу не назвал нас по имени. Просто молчал и держался за руку. Понимаешь?

Я понимал. На Земле таких детей привозили в приёмный покой с чужими взрослыми, которые нашли их на вокзалах, в подъездах, на автобусных остановках. Держались за руку и молчали, потому что в мире, который выбил из-под тебя всё, чужая рука — это единственное, что можно схватить.

— Дагон, давай ему лекарство и не позволяй Сэйле вставать. Она тоже больна, только ещё не чувствует. Я скажу ей сам, когда придёт время.

Тишина по ту сторону стены. Потом:

— Она догадывается. Женщины всегда догадываются раньше, чем мужики.

Он отошёл к навесу.

Я стоял у частокола, прижимаясь лбом к дереву. Кора пахла дождём и смолой, и этот запах был единственным нормальным, человеческим, земным ощущением в мире, где земля болела, вода убивала, и дети умирали от того, что их собственная кровь превращалась во врага.

Шаги за спиной — негромкие, уверенные, тяжёлые.

Аскер подошёл и встал рядом, не глядя на меня, а глядя поверх частокола туда, где за навесом начинался лес.

— Женщина заразна, — сказал он.

— Да. Пока у неё нет открытых ран и она не кашляет кровью, риск для окружающих минимален.

— Минимален — это не ноль.

— Аскер, в медицине ноль не бывает. Ты можешь подавиться куском мяса за ужином, и риск этого не ноль, но ты всё равно ешь.

Он повернул голову и посмотрел на меня.

— Сорок семь человек за стеной. Трое снаружи. Ежели зараза проникнет внутрь, я потеряю деревню. Ежели выгоню их, — он кивнул в сторону навеса, — потеряю тебя, потому что ты не простишь, и работать будешь вполсилы, даже если сам этого не заметишь.

Я промолчал, потому что он прав в обоих случаях.

— Карантин остаётся, — сказал Аскер. — Никто не входит, никто не выходит. Ты лечишь через стену. Если женщина начнёт кашлять кровью, сразу скажешь мне, и мы решим.

— Решим что?

Аскер не ответил. Развернулся и пошёл к дому грузно, неторопливо, как человек, который несёт на плечах вес, невидимый остальным, и давно привык не жаловаться.

Я остался у стены.

К полудню вернулся Тарек. Я услышал его шаги ещё до того, как увидел: быстрые, рваные, не его обычная мягкая поступь охотника, а торопливый шаг человека, который несёт плохую новость и хочет избавиться от неё поскорее.

Он вошёл в ворота, и я увидел его лицо — грязное, исцарапанное, с полосой засохшей крови на правой скуле.

— Пиявок нет, — сказал он прежде, чем я успел спросить. — Ручей обмелел наполовину. Берега заросли лозами, от них вся рожа в царапинах. Заводь за третьим камнем высохла, на дне ил и дохлая рыба — живого там ничего не осталось.

Я выдохнул через нос медленно, контролируя себя, как контролируешь скальпель в руке, когда пациент на столе, а ассистент только что уронил зажим.

— Ниже по течению?

— Ниже не ходил. Лозы перекрыли тропу в двадцати шагах от заводи — сплошная стена, через неё только с топором, а у меня только нож. — Тарек показал лезвие, у которого кончик обломан. — Вот, пытался рубить, чуть руку не потерял — они обвиваются, как змеи.

Пиявок нет. Антикоагулянта нет. Первая ступень протокола пуста.

Я стоял, и мысли