— Слышал я, что и великий кардинал имел отношение к поддержанию этого аббатства, — бросил я между прочим.
Глаза моего собеседника загорелись ещё ярче, и вскоре я был посвящён в подробности всех захоронений королей Франции, в беспрецедентные зверства революционеров, глумившихся над саркофагами, и в то, как однажды наткнувшись на гробницу Генриха IV, эти несчастные вандалы замерли у надгробья и трижды прославили этого короля, любовь народа к которому не угасла спустя два века.
— Но ведь Ришельё был, по сути, продолжателем дела Генриха IV Наваррского, — решил я блеснуть знаниями.
Легро кивнул, и как ни в чём не бывало перешёл к критике Пятой Республики, позволившей селиться мигрантам возле святилища государства древних франков. В его голосе слышалось сожаление:
— Эти продавшиеся американцам политики готовы построить минареты на гробах Каролингов и Бурбонов, только чтобы обеспечить себе личное беззаботное будущее!
Я был вынужден согласиться и даже высказать аналогичные опасения относительно современных московских властей. Дружба у нас состоялась, и с тех пор мы с Легро каждый свободный вечер посвящали истории, беседуя у стен древней усыпальницы. При этом я так и не смог выяснить, кто же такой этот старец, откуда он родом и чем занимался в прошлом. Как ни пытался я его разговорить на личные темы, добиться не мог ни единого слова. О сокровищах Меровингов я, понятное дело, и заикнуться не смел.
Но 15 августа я получил весточку от Марго о том, что Ковчег завета успешно вывезен на российской подводной лодке «Екатеринбург» и вскоре первая фаза нашей сверхсекретной и беспрецедентной по масштабам операции будет завершена. Значит, теперь дело было за мной.
Я уговорил Легро побывать в самой базилике и осмотреть все захоронения королей. В процессе обхода прекрасных мраморных статуй я вновь обмолвился о Ришельё и его роли в сохранении некоторых старинных вещей храма.
Легро в этот раз посмотрел на меня с нескрываемым любопытством, после чего предложил пройти к гробницам Людовика XVI и Марии-Антуанетты. Чёрные плиты надгробий покоятся в слабо освещённой крипте IX века, где, по преданию, содержались когда-то мощи св. Дионисия.
Мы прошли мимо гробниц, после чего мой спутник сделал несколько резких шагов к колоннам, украшавшим стены крипты, и засунул руку в проём между мраморных плит. Там что-то щёлкнуло, послышался скрежет сдвигаемого камня, и вот он вытащил на свет какой-то грязный свёрток. Интересно, что за время всего нашего путешествия нам никто не мешал, а в крипте Людовика XVI мы и вовсе оказались одни.
Легро деловито разложил свёрток прямо на чёрной плите надгробия и стал медленно разворачивать.
— Смотри, — тихо шепнул он, и я подошёл ближе.
Из грязной тряпки на свет появились какие-то свёртки, очень напоминавшие египетские папирусы и мою первую встречу с Князем.
Легро аккуратно взял первый свиток, внимательно осмотрел и положил обратно. Затем взял второй, повертел в руках и снова убрал. Третий свиток он предложил посмотреть мне. Я же был настолько очарован и напуган происходящим, что машинально взял свиток и развернул его.
— Что там написано? — спросил старец.
Я стряхнул с себя оцепенение и прочёл по-гречески. Легро попросил перевести, и я перевёл: «Сим документом утверждаю на вечное хранение наследие наших предтечей и отцов всех французов. Ришельё». На документе виднелся чёткий оттиск герба герцога-кардинала: широкополая шляпа (галеро) с кисточками и щит с мечом в виде креста.
Я в изумлении смотрел на Легро, а он, сияющий от восторга, поскорее спрятал все манускрипты обратно и вывел меня на свежий воздух. В ту ночь он поведал мне историю Меровингов и их сокровищ. С этого момента я точно знал — путь к ним открыт!
Позже, когда операция по спасению этих сокровищ была позади, я рассказал Князю о Легро. Вначале он слушал без интереса. На истории о храме он поднял в удивлении одну бровь. На истории о манускриптах он поднял от удивления обе брови и нервно постучал пальцами по столу. Наконец, когда дело дошло до рассказа о Меровингах, Князь вскочил с кресла, быстро прошёл по комнате несколько раз, схватил трубку телефона, бросил её на место, потом приблизился ко мне и зловеще прошептал:
— Где он??
— Кто? — от волнения не понял я.
— Этот твой Легро, кто же ещё, Иван!
— А он исчез, — просто сказал я. — В тот самый момент, когда он во второй раз провёл меня в крипту и оставил читать два других манускрипта, он исчез.
— Но ты же был не один! Что говорят агенты?
— Вот тут я сам теряюсь в догадках, Князь, — тихо проговорил я, едва склеивая звуки в слова. — Когда я дочитал тексты, оказавшиеся банальными копиями глав Бытия на греческом и латыни, и вышел на улицу, мои соглядатаи спали.
Князь был красен как никогда и еле сдерживался.
— Но ты! Ты же высший! Неужели так трудно было прощупать все окрестности и определить, куда он делся?!
— В том-то и д-дело, Князь, — выпалил я, тоже начиная терять самообладание, — я ничего не чувствовал там, возле базилики и в её окрестностях, понимаете? Ни-че-го! Словно глаза завязали.
— Тогда как же ты смог вытащить артефакты из мумифицированного тела Генриха?
— А через два дня, ровно в то же самое время, ко мне вернулись мои способности. Всё как рукой сняло. Я, конечно, сразу понял, что не место было в этом виновато, а сам Легро. Это он сумел блокировать меня своими великими способностями. Но тогда я предположил, что такой сильный высший — наверняка кто-то из наших, из европейского сектора Пирамиды, и уж точно Вы об этом знаете. Я решил, что он по каким-то причинам предпочитает оставаться инкогнито. А мне нужно было срочно завершать операцию, и поэтому я вновь о нём вспомнил только сейчас.
Князь сел на стул, вытер лоб платком, глубоко вздохнул и сказал:
— Всё верно, Ваня. Всё верно. Такое искусство тебе ещё не по зубам. Ты правильно расставил приоритеты и поступил по совести. Хвалю тебя.
— Но знаешь ли ты, кого ты видел? — с тоской в голосе вопросил Князь.
— Нет.
— Так вот слушай, мой мальчик. Это был некто Людовик ле Гро, то есть Людовик VI Толстый, внук той самой Анны Ярославны, король Франции в начале XII века, бывший близким другом уже известного тебе аббата Сугерия. Но не это главное… Когда ему нужно было изобразить смерть и исчезнуть из королевства, он поехал на Русь и здесь некоторое время был главой Пирамиды. Он учил меня! Понимаешь?
— А что случилось потом? — спросил я невозмутимо.
— А потом он снова исчез, и больше о нём никто ничего не слышал. Все полагали, что либо он погиб как смертный на поле Куликовом, ибо известно, что он участвовал в том сражении и являл спасительные чудеса воинам, либо перешёл на более высокий уровень и ушёл с Земли. Он вполне мог быть Растущим, так как сам предупреждал о скором явлении Растущего, и по силе был первым среди нас.
Мы помолчали.
— А теперь выходит, что он просто живёт где-то, словно сам ожидает чудес свыше…
— Может быть, на самом деле он один из древних Хранителей? — спросил я.
Рита ушла.
Ушла отовсюду. Из Пирамиды. Из Школы, где иногда преподавала как опытная Дара. Ушла из моей жизни.
Несмотря на то, что теперь она вместе с дочкой жила в Москве и могла в любое время без приглашения входить к Князю, принимать участия в Советах и вообще быть в курсе всего, она «отрешилась», как это принято у нас говорить.
Случаи, подобные этому, за многовековую историю Пирамиды, безусловно, случались. Взять хотя бы Ле Гро. Некоторые из историков Пирамиды то же самое говорили о Пурве из рода Вестников.
Но Рита была здесь и сейчас, и это никак не укладывалось у меня в голове. Променять величие, силу, власть. Возможность понимать столь многое и влиять на ход истории — всё это она променяла на домашний очаг и безопасность семьи.
Она даже отказалась от обычного пенсиона, который предлагает Пирамида всем высшим, временно неспособным участвовать в работе. Объяснила просто: я не временно, я навсегда. Во всяком случае, так мне потом рассказывал Олег.
Вместо этого она устроилась бухгалтером в строительную фирму на довольно скромное по тем временам жалованье, которого хватало только на съём квартиры да бытовые нужды им вдвоём с дочкой.
С Семёном мы в последнее время общались крайне редко. Его семейная жизнь претерпевала очередные, мягко говоря, трудности, поэтому в той же примерно степени, в какой я терял интерес к мирским делам, он, в свою очередь, всё меньше интересовался моим «альтер эго» (в обоих смысла этого выражения — как в древнем, так и в отношении иерархии Пирамиды).
Я, теперь умудрённый первоклассными учителями и неординарным опытом, по-прежнему плохо понимал тайны семейных сцен и запутанные интриги родителей супругов, ведущих непрестанную борьбу за своих, как им кажется, неверно воспитанных детей. Зато я отлично владел математическим аппаратом, призванным описывать и предсказывать поведение целых сообществ и стран.
