class="p1">Босуэлл не сразу понял, что речь идет все о том же давнишнем споре между ним и королем, о пари на благосклонность Марии.
— Отказала, — подтвердил граф все еще висящему на нем королю, не уточняя, что он, собственно, ни на что и не спрашивал позволения герцогини Лонгвиль.
Эти липкие объятия претили ему до тошноты, но он не пошевелился.
— Видишь, как все отлично складывается, — подвел итог кузен Джейми, — а иначе, — прошептал он, прижимаясь щекой к щеке Белокурого, — мне бы пришлось казнить тебя прежде, чем жениться на ней… а что делать? Больше-то все равно не на ком. Конечно, если она согласится — потому что мой чертов дядя и тут пытается перейти мне дорожку! Налей!
87
— Питкерна разбудите! — сквозь зубы процедил граф, припоминая, как король сам подталкивал его соблазнить бывшую невесту.
— Налей, говорю, вот упрямец!
Удивительно, как к самому безобидному времяпрепровождению Джеймс умел примешивать сладковатый запах крови. Он вернулся на свое место, в кресло напротив Босуэлла, Патрик хмуро накренил кувшин над чеканной чашей, но в обоих кузенах было уже достаточно хмеля для того, чтобы любая нелепость переставала казаться случайной. Король резко отдернул руку, край кубка скользнул в сторону, вино пролилось на стол, густо выкрашивая багровым пятном льняную скатерть, едва не замарав Джеймса Стюарта. Несколько мгновений оба смотрели на зримый знак судьбы, разделивший их…
Король задал закономерный вопрос:
— Ты, Босуэлл, пьян?
— Питкерна разбудите, я не виночерпий, — повторил раздраженно граф.
— Ты вообще никто, — вежливо отвечал король. — Ты — создание моего привязчивого сердца и моей доброй воли к тебе. И странно, что ты возомнил о себе нечто иное, Хепберн.
Босуэлл побледнел, глаза его приобрели серый оттенок приближающегося шторма. И промолчал — два с половиной года в тюрьме только дурака не выучат выдержке. Король глядел сквозь него пустым взором пьяницы, но слова легко вываливались из кривящегося рта. Воистину, как говорят в Спорных землях, когда петух пьян, он забывает о ястребе…
— Ты и твой дед — что вы были такое, пока Стюарты не даровали вам милостей сверх возможного? Пока родство с королями не вскружило вам голову? Одна только ярость — вот чем вы славились от века, ярость и дерзость, и ничто иное. Львы в гербе? Да какое там, вы — псы, лютые псы короны, пока лупцуешь, только и здоровеете, только служите злей. Вот и теперь: все, что есть ты — это я. Все, что у тебя есть, и все, что ты собой представляешь…
Он был не настолько пьян, мог бы поклясться Патрик, чтоб не понимать, что несет. Нет, этот коронованный подонок прекрасно помнил, как согнул его однажды, и наслаждался его молчаньем теперь. «У меня нет хозяина! — звучало тем временем в голове графа. — У тебя есть хозяин…». Да, есть, дядя был прав тогда. Кровь кинулась в лицо Босуэллу, но он все молчал и смотрел в стол, на темно-красное пятно, расползшееся на лилейной белизны искусно вышитом льне…
— Чему ты противишься? — продолжал король, злорадно следя за тенью затаенного гнева в чертах собеседника. — Почему тебя так удручает быть моей собственностью? Что в этом дурного — стать моим целиком и полностью, до последнего вздоха? Ведь служат мне честно хотя бы Флеминг и Хантли. Но нет, ты дерзок, ты омерзительно дерзок, как все в вашей подлой породе! Собственно, вынуть тебе кишки следовало пусть даже в Париже… за твой поганый раздвоенный язык, Босуэлл, и за эту похотливую шлюху… сам не знаю, почему пощадил тебя тогда…
Они оба прекрасно знали, почему, но Стюарт, в отличие от Хепберна, никогда бы не произнес это вслух. Однако то обвинение, брошенное ему Патриком, бесстыдное и безжалостное, всплывая в памяти, стрекалом язвило сердце короля. Джеймс рассуждал точно и емко, и только чуть замедленная речь выдавала — король уже предельно глубоко во хмелю:
— Но что с того… даже если ты прав? Разве это помешает мне осуществить правосудие? Однажды настанет день, когда ты выдашь себя, когда окончательно запутаешься во лжи, и тогда берегись! Я не возьму с тебя третьего оммажа, мой милый, уж будь уверен…налей! И выпей со мной за это!
Осторожно и очень медленно, слишком медленно для внутреннего спокойствия, Босуэлл, накренив кувшин, наполнил чарку короля, затем свою, но король выпил первым, не дожидаясь сотрапезника. На горле дергался кадык, покуда вино с шумом вливалось в глотку, но с последним глотком глаза короля помутнели. Джеймс Стюарт попытался встать на ноги, рухнул обратно в кресло, голова его упала вперед на стол — и на руки, длинные пряди слипшихся волос, разметавшись, открыли шею — и затылок спящего короля бушующему пламени во взоре Патрика Хепберна.
Кубок графа остался стоять нетронутым.
В покоях повисла мертвая тишина.
Только слабые звуки едва нарушали ее — сонное, безмятежное посапывание мальчишки Питкерна, прерывистое, беспокойное дыхание короля, долгий свистящий выдох Белокурого… и так мало нужно было сделать, чтобы из троих в этой комнате по крайней мере один захлебнулся воздухом. Босуэлл бесшумно поднялся с лавки, крадучись обошел стол и теперь стоял над Джеймсом Стюартом, разглядывая его самым внимательным образом — словно бы видел впервые.
Вот она, эта чарующая точка, углубление в самом верху шеи, словно созданное для смертельной раны. Жажда крови — безумие, болезнь сродни пьянству, если уже отведал, то станешь стремиться снова и снова. Как там сказал Рон? Жжение в кончиках пальцев правой? Не жжение — сатанинский, лютый огонь. Никто не приходит во внутренние покои короля вооруженным, но никто и не знал, что у Босуэлла почти всегда при себе нож. Скин-ду в голенище сапога был слишком короток, чтобы обезглавить, но если вогнать клинок во впадину под затылком, ломая сочленение позвонков… да, одним ударом он может сейчас изменить престолонаследие Шотландии. Почти любовно лэрд Лиддесдейл рассматривал сейчас коронованного кузена.
Дьяволы рвали его душу в клочья и тысячи видений смущали внутренний взор. Рыжая, жирная харя Генриха Тюдора, нервический тик в лице молодого графа Аррана… кого из них ты предпочтешь нас собой властелином, а, Патрик Хепберн? Никого, никого, в том-то и разгадка. Кто следующий скажет тебе: «ты вообще никто» — кому ты, властелин нынешнего мгновения, даруешь ударом кинжала эту скользкую власть? И как прекрасно в зеркальной симметрии ляжет на белую скатерть рядом с винным пятном пятно настоящей человеческой крови, крови
