песочной пылью.
— Я не люблю его, — шепчет она. — Я не должна…
А потом небо темнеет. Дождь — нет, что-то иное. Кислота. Капли прожигают песок, оставляя воронки. Она смотрит на меня. Долго. И я вижу, как внутри неё что-то ломается.
— В последний раз, — говорит она тихо. — Это в последний раз.
И накрывает меня собой.
Распластывается на моей груди, закрывает от смерти. Капли впиваются в её спину — одна, вторая, десятая. Она вздрагивает, но не убирает рук.
— Слышишь? — шепчет мне в ухо. — Последний.
И тогда внутри меня что-то рвётся.
Та стена, которую я строил десятилетиями — из ненависти, из жестокости, из клятв, из трупов — рушится. Не падает — взрывается. Осколками впивается в моё нутро, и я чувствую боль. Настоящую. Ту, что прятал годами.
Она умирает за меня.
Снова.
А я лежу и смотрю.
Никогда.
Никогда больше.
Клянусь.
Клянусь своей кровью, своей меткой, своей шкурой.
Если она выживет — я стану её тенью. Её щитом. Её псом.
Я не позволю ей больше жертвовать собой.
Никогда.
Я очнулся рывком.
Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. В ушах шумело. Я сел — и мир качнулся, но я устоял.
— Альфа! — Олф отшатнулся. — Ты очнулся, слава…
— Где она? — мой голос был чужим — хриплым, низким, с рыком на последней ноте.
— Кто?
Я схватил старика за горло. Не сильно — просто прижал к стене.
— Моя истинная. Где она?
Олф побелел, закашлялся.
— Ушла… сразу после ритуала…
— Давно?
— Часа три… может, четыре…
Я отпустил его. Он сполз по стене, хватая ртом воздух.
На мне были бинты. Я сорвал их — кожа под ними затянулась, розовая, чистая. Раны исчезли. Её жертва воскресила меня.
— Если с ней что-то случится, — сказал я, глядя на Олфа, — я сдеру с тебя шкуру и скормлю псам.
Старик не ответил. Не мог.
Я вдохнул. Глубоко. И отпустил зверя.
Кости хрустнули — больно, сладко, привычно. Позвоночник выгнулся, когти прорезали пальцы, шерсть покрыла плечи. Я упал на четыре лапы и рванул к двери.
Коридор промелькнул. Лестница — в три прыжка. Дверь — с петель. Холодный воздух ударил в морду.
Я втянул носом.
Двор пах железом, страхом и остатками отчаянья. Но сквозь всё это — тонкая нить. Дождь. Свежесть. Она.
Я рванул, ведомый её запахом.
Лес. Ветки хлещут по морде, а я не чувствую. Корни — перепрыгиваю. Сердце колотится в такт лапам.
Где ты?
Где ты, глупая?
Почему ушла?
Я же поклялся.
Я буду тебя защищать.
Только вернись.
Запах стал сильнее. Я вылетел на поляну — и замер.
Глава 11
Мила
Я открыла глаза.
Надо мной шумела сосна. Небо было ясным, голубым. Солнечные лучи пробивались сквозь ветки, падали на моё лицо, грели замёрзшую кожу.
Я лежала на корнях, мокрая, грязная, в рваной сорочке. Но внутри больше не было пустоты.
Разговор с Главой Канцелярии — был ли он сном? Видением? Правдой? — оставил в груди жар. Способность видеть правду пульсировала под меткой, как второй пульс.
Он любил меня. Он не предал. Он сломлен.
Я медленно поднялась. Ноги дрожали, спина болела, пальцы онемели от холода. Сорочка промокла насквозь, прилипла к телу, но мне было уже не холодно. Или я перестала замечать.
Я посмотрела в сторону дома. Туда, где остался Кай.
И пошла.
Босиком, по мху, по сосновым иглам, по холодной земле. Ветки цеплялись за рваную ткань, но я не уворачивалась. Я шла быстро, почти бежала, потому что внутри разгоралось одно-единственное желание — увидеть его. Живого. Настоящего. Своего.
Лес шумел, птицы перекликались в вышине, где-то далеко стучал дятел. Пахло хвоей, влажной корой и черникой — я вышла на поляну, усыпанную ягодой, и замедлилась, чтобы перевести дыхание.
И тут я услышала.
Топот. Тяжёлый, быстрый. Кто-то бежал по лесу. Навстречу.
Моё сердце пропустило удар.
Из-за деревьев вылетел волк.
Огромный, чёрный, с глазами цвета льда. Его шерсть переливалась в утреннем свете — синяя, почти маслянистая, мышцы перекатывались под кожей при каждом шаге. Он не рычал. Не скалился. Просто смотрел на меня.
Кай.
Я узнала его сразу — по взгляду, по тому, как он держал голову, по запаху, который уже стал для меня родным.
— Ты… — прошептала я.
Он сделал шаг. Второй. Я не отступила — не могла, не хотела. А он вдруг рванул вперёд, мягко, без агрессии, и сшиб меня с ног.
Я упала в мох, в чернику, и мир перевернулся. Волк навис надо мной, но не давил — просто стоял, дышал, смотрел. Его горячее дыхание обжигало моё лицо. А потом начал лизать. Шершавым, широким, тёплым языком провёл по щеке, по лбу, по подбородку, по губам — так, что я почувствовала его вкус. Соль и что-то дикое, родное.
Я засмеялась — неожиданно для себя, звонко, облегчённо, и слёзы вдруг брызнули из глаз.
— Кай…
Он урчал. Не рычал — урчал, как огромный довольный зверь. Гулко, низко, вибрацией проходя сквозь мою грудную клетку. И тыкался носом в моё плечо, в шею, в грудь, в живот. Бодал мягко, настойчиво, будто говорил: больше не убегай, больше не смей, я не переживу.
А потом отошёл на шаг, припал на передние лапы, подставляя спину.
Я смотрела на него и не верила.
— Ты хочешь… чтобы я села?
Он фыркнул и ткнул носом меня в колено, чуть нетерпеливо.
Я не стала спорить. Поднялась, закинула ногу на его широкую спину, вцепилась пальцами в густую, пахнущую лесом шерсть. Он поднялся легко, будто я ничего не весила.
И понёс.
Мир поплыл мимо — сосны, папоротники, черничные поляны. Ветки цепляли меня, но он уворачивался. Я прижалась к его тёплой шее, чувствуя, как подо мной перекатываются мышцы, как бьётся его большое сердце. Волк бежал плавно, мягко, чтобы меня не трясло, и я закрыла глаза, позволяя себя везти.
Дом показался из-за деревьев. Кай замедлился, остановился у самого крыльца.
Я слезла. Ноги коснулись холодных досок — и я поморщилась. Ступни были изранены — порезы от сосновых игл, ссадины, мозоли, кровь запеклась. А я и не заметила, как.
Волк опустил голову. И начал лизать мои ступни. Нежно, бережно, проводя шершавым языком по каждой ранке, очищая, заживляя, зализывая боль. У меня защипало в глазах.
— Спасибо, — прошептала я.
А потом он обернулся.
Шерсть втянулась, кости хрустнули — громко, с влажным треском — тело вытянулось, и передо мной стоял Кай. Голый. С мокрыми от росы волосами, прилипшими ко
