лбу. Со шрамами на груди — старыми, белыми, и свежими, розовыми. С горящими, безумными глазами. Он не прятался, не стыдился — смотрел в упор, тяжело дыша после перекидки.
— Не смей больше убегать, — сказал низко, хрипло, с рыком в горле.
И подхватил меня на руки.
Я обвила его шею, прижалась к горячей, влажной коже, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с моим. Он нёс меня в дом, не обращая внимания на стражников, на прислугу. Влетел в спальню, рыкнул в коридор:
— Лохань с горячей водой! Живо!
Зоя засуетилась, но Кай уже не смотрел.
Он поставил меня на пол и начал стягивать с меня то, что осталось от сорочки. Грубо, нетерпеливо, пуговицы полетели в стороны. Я не сопротивлялась — не хотела. Он был осторожен лишь там, где видел ссадины, и руки его дрожали.
Лохань принесли быстро. Пар поднимался над водой, пахло ромашкой и мятой. Кай опустил меня в горячую воду — я замерла на миг от удовольствия, а потом откинулась на край, глядя, как он берёт тряпку.
Он мыл меня молча.
Водил влажной тканью по плечам, по шее, по груди. Смывал грязь, кровь, остатки хны. Каждое движение было бережным, почтительным, будто я была не женщиной, а святыней. Но я видела, как напряжены его челюсти, как расширены зрачки.
Я смотрела на него и не узнавала. Этот Кай — не тот, кто рычал и брал силой. Не тот, кто швырял стаканы в стены. Этот Кай опускался передо мной на колени и смывал боль с моей кожи.
— Не надо молчать, — сказала я тихо. — Говори со мной.
Он поднял глаза. В них было столько всего — и боли, и благодарности, и голода.
— Я думал, ты умрёшь, — выдохнул он. — В ритуале. Каждый круг я думал — всё, сейчас сердце остановится. А ты вставала. Снова и снова.
— Ты это помнишь?
— Всё.
Он помолчал. Закончил мыть, завернул меня в широкое льняное полотенце — шершавое, пахнущее солнцем — и понёс на кровать. Я сидела на краю, а он сел рядом, взял баночку с мазью.
Начал с ног.
Втирал белую пасту в каждую царапину, в каждый порез, раз за разом, массируя, прогревая, пока ступни не перестали саднить. Потом — щиколотки, голени, колени. Я смотрела, как его большие, грубые пальцы осторожно касаются моей кожи, и чувствовала, как таю внутри.
А потом он поднёс мою ступню к губам и поцеловал.
Долго. Нежно. Будто просил прощения у каждой ранки.
— Кай…
— Я не мог простить себя, — сказал он, не поднимая глаз. — И истинность. То, что случилось с тобой в прошлой жизни. То, что я не успел. Я поклялся, что никогда больше не подпущу к себе любовь. Что лучше буду один. Что буду чудовищем.
Он поставил мою ногу на пол, встал на колени передо мной. Взял мои руки в свои.
— Но ты сломала эту стену. Ты боролась за меня. За нас.
Голос его дрогнул.
— Прости меня, Мила. Прости за то, что я не уберёг тебя тогда. Прости, что был слепым идиотом. Прости, что заставил тебя пройти через все это.
Я смотрела в его глаза — льдинки, в которых теперь горел огонь. И плакала. Слёзы текли по щекам, падали на наши сцепленные руки.
— Я так боялась, — прошептала я. — Не смерти — того, что я одна. Что я никому не нужна и меня никто не спасёт.
— Теперь не одна, — он коснулся губами моих пальцев. — Никогда.
А потом поцеловал меня.
Не так, как в прошлый раз — грубо, жадно, беря. А мягко, изучающе, будто пробовал на вкус, будто боялся сломать. Я отвечала, запустив пальцы в его влажные волосы, притягивая ближе, чувствуя его язык, его дыхание, его запах.
— Мила, — прошептал он мне в губы. — Я хочу тебя. Не так, как в гон. По-настоящему. Можно?
Я кивнула. Слова застряли в горле.
Он начал целовать моё тело. Медленно, сантиметр за сантиметром. Шею — легкими, щекотными поцелуями, с влажными касаниями языка. Ключицы — чуть ощутимее, с намёком на укус, от которого я выгнулась. Грудь — обхватил губами сосок, провёл языком по кругу, заставив меня застонать, потом втянул в рот, посасывая, покусывая, пока я не вцепилась ему в плечи.
— Не молчи, — повторил он мои слова, отрываясь от моей груди с влажным звуком. — Я хочу слышать тебя.
Он спустился ниже. К животу — поцелуями, перемежающимися с долгими, медленными касаниями языка. Я чувствовала, как его горячее дыхание обжигает кожу, как мышцы живота непроизвольно сокращаются. Бёдра — он водил губами по внутренней стороне, так близко, но не касаясь самого сокровенного, дразня, заставляя меня извиваться.
— Кай… пожалуйста…
— Что? — его голос был низким, хриплым, с ноткой жестокого удовольствия. — Что ты хочешь?
— Тебя. Везде.
Он усмехнулся — тёмно, довольно — и раздвинул мои ноги.
Я сжалась на мгновение — слишком интимно, слишком откровенно. Но он посмотрел на меня снизу вверх, и в его глазах не было пошлости. Только благоговение и голод.
— Дай мне, — попросил он. — Дай мне всё.
Я расслабилась.
Он раздвинул пальцами влажные нижние губы — я уже текла, и он это видел, чувствовал запах, и это заставляло его зрачки расширяться ещё больше. Наклонился и обхватил самое чувствительное место губами.
Горячее дыхание ударило в клитор — и я вскрикнула. Искры побежали по всему телу, от макушки до пяток, концентрируясь внизу живота тугой, пульсирующей волной.
Он сосал, теребил языком — то быстро, то медленно — рисовал круги, восьмёрки, проникал внутрь кончиком языка, и я таяла. Каждое движение отправляло волну наслаждения вверх по позвоночнику. Мои бёдра начали дрожать, я закусила губу, но стоны всё равно вырывались.
— Громче, — приказал он, не отрываясь.
А потом ввёл внутрь палец — один, потом два. Изогнул их, нащупал ту самую точку, и мой мир взорвался.
Я кончила с криком, выгнувшись дугой, вцепившись в простыни, в его волосы, в воздух — неважно. Волна накрыла меня с головой, заставила бедра сжаться вокруг его головы, а он не останавливался — пил мои соки, пока последняя судорога не затихла, и только тогда поднялся.
— Смотри на меня, — приказал он, нависая надо мной.
Я открыла глаза.
Он был твёрдым, горячим, готовым. Член стоял, пульсировал, с каплей на головке. Я провела по нему рукой — и он зарычал, схватил моё запястье, прижал к кровати.
— Не дразни. Я долго ждал.
Он вошёл. Медленно, до конца, позволяя мне почувствовать каждую клетку. Я застонала от того,
