лицо во сне разгладилось, исчезли жёсткие складки, и он казался мальчишкой — тем самым, который когда-то держал меня за руку и клялся в вечной любви.
— А если я откажусь?
— Тогда ты останешься здесь. Навсегда. Потеряешь крылья, которые могли бы вырасти. Забудешь о Небесах. Будешь стареть, болеть и однажды умрёшь, — она замолчала. — А он останется один. На много лет. Волки живут дольше.
Я знала. Я чувствовала каждой клеткой, что моя жизнь — человеческая жизнь — будет короткой вспышкой на фоне его долгого существования.
— Вы предлагаете мне бросить его? Оставить с младенцем на руках и исчезнуть? Чтобы он снова думал, что истинность забирает тех, кого он любит?
— Я предлагаю тебе вечность. Служение. Покой.
Я посмотрела на Мирошу. Он спал, раскинув крошечные ручки, и губы его беззвучно чмокали во сне.
— Здесь моя вечность, — сказала я. — Здесь. С ними.
— Ты уверена?
— Я никогда и ни в чём не была так уверена.
Глава долго смотрела на меня. Потом кивнула — один раз, будто именно этого ответа и ожидала.
— Тогда я заберу твой дар.
— Какой?
— Способность видеть правду. Она тебе больше не понадобится. Ты научилась верить без подтверждений.
Она протянула руку, и что-то золотое вытекло из моей груди — тонкая нить, та самая, которой я когда-то связывала судьбы на Небесах. Она свернулась в ладони Главы и погасла.
— Но метка останется, — добавила она. — Истинность — это уже ваше.
— Спасибо, — прошептала я.
— Это тебе спасибо, Мила.
Она шагнула назад, к окну, и начала таять в лунном свете.
— Я буду наблюдать, — сказала напоследок. — За вами. За вашими детьми. Будьте счастливы.
Она исчезла. А я закрыла глаза и провалилась в сон — без сновидений, просто в тепло, которое исходило от спящего рядом мужчины и нашего сына.
Я не пожалела. Ни разу.
* * *
— Мила, дай сюда ноги.
Я сижу в кресле у камина, живот уже такой огромный, что я не вижу своих ступней. Двойня. Два маленьких волчонка внутри меня пихаются, устраивая ристалища по ночам. Кай говорит, это сыновья. А я спорю. Он улыбается и гладит мой живот. Чует. Конечно, чует.
— Зачем тебе мои ноги? — спрашиваю я, хотя знаю зачем.
— Затем, что они распухли, а ты упрямица и не попросишь мужа позаботиться, но я видел, как ты морщилась, когда вставала.
Он опускается на колени передо мной. Берёт мою левую ступню в свои огромные ладони и начинает массировать — большими пальцами, по своду, по пятке, с силой, но нежно. Я откидываю голову и стону от удовольствия.
В комнате тихо. Тлеют угли в камине. Пахнет сушёными травами, которые Зоя развесила под потолком, и молоком — я только что кормила Мирошу, и он оставил мокрое пятно на моей рубашке. На ковре, свернувшись калачиком, спит наш первенец. Ему уже полтора, и он похож на Кая как две капли воды — те же льдистые глаза, та же упрямая складка между бровями, когда он недоволен. Но характер — мой. Добрый. Открытый. Тянет ручонки ко всем, кто идёт мимо.
Сейчас он сжимает в кулачке ухо плюшевого волка — подарок Кая в первый месяц. Игрушка давно вытерлась, но Мироша не расстаётся с ней.
Кай переходит на правую ногу.
— Сегодня на совете Вера сказала, что снова беременна, — говорит он. — Её истинный весь день ходит с таким лицом, будто вот-вот лопнет от гордости.
— Я заметила. Он построил для нее беседку, которую она хотела.
— Подкаблучник, — усмехается Кай.
— Душка, — поправляю я.
Он поднимает на меня глаза. В них нет больше льда — только тепло и усталость. Он встаёт в пятом часу утра, чтобы покормить Мирошу и дать мне поспать. Он нянчится с сыном по ночам, когда тот плачет из-за зубов. Он приходит с тренировок, пропахший потом и лесом, и первым делом идёт не мыться — ко мне, погладить живот, пошептать что-то будущим сыновьям.
На его шее — свежий след от маленьких зубов. Мироша сегодня «помогал» папе бриться.
— Слушай, — говорю я, — а ты не жалеешь?
— О чём?
— Что я появилась в твоей жизни?
Он прекращает массировать. Смотрит на меня долго, пристально, будто я спросила что-то глупое.
— Ты каждую ночь снилась мне, — говорит он тихо. — В той жизни. И в этой. Я думал, схожу с ума.
— Кай…
— Я не умею говорить красиво, — он проводит большим пальцем по моей щиколотке. — Но ты — лучшее, что случалось со мной. И я слишком люблю себя, чтобы представить свою жизнь без тебя.
У меня перехватывает горло.
— Эгоист, — шепчу я.
— Твой эгоист, — он наклоняется и целует мой живот, прямо через рубашку. — И этих двоих тоже.
Внутри шевелится — будто соглашаются.
В этот момент Мироша просыпается. Садится в кроватке, трёт кулачками глаза, смотрит на нас насупленно. А потом улыбается — полу беззубым ртом, щуря льдистые отцовские глаза — и тянет руки к Каю.
— Па! — требует он. — Па-па!
Кай поднимается, подхватывает сына одной рукой, другой придерживает меня за плечо.
— Ты бы пошла спать, — говорит он мне.
— А вы?
— А мы с этим разбойником проветримся. Правда, Мирош?
Мироша хватает отца за нос и довольно угукает.
Я не спорю. Кай помогает мне подняться, ведёт в спальню. Я ложусь в огромную кровать, которая когда-то казалась мне клеткой, а теперь — самой надёжной гаванью на свете.
Он укрывает меня одеялом, поправляет подушки. Сажает Мирошу себе на плечи — мальчишка вцепляется в его волосы и хохочет.
— Спокойной ночи, моё сокровище, — шепчет Кай.
Он гасит свет. Я слышу, как они спускаются вниз.
Я закрываю глаза. Живот шевелится — двойня требует внимания.
Я кладу ладонь на него и улыбаюсь.
Никакие крылья не заменят мне этого.
Я дома. Навсегда.
