не отпускать. Сердце под ладонью сбивается, ускоряется, и это только подталкивает глубже.
Ещё. Ещё.
И вдруг — горечь.
Не вкус.
Чужое.
Она пробивается сквозь поток, ломает его. Я не сразу понимаю, что это, только чувствую, как что-то идёт не так.
Слёзы.
Тёплые.
Настоящие.
Я отрываюсь
Резко.
Как от огня.
Смотрю на неё.
Она стоит, как стояла. Под гипнозом. Тихая. Пустая. Но по щекам идут слёзы, и это не вписывается ни во что.
Внутри — сбой.
Неправильно.
Я отпускаю её полностью.
Впервые.
— Отпусти её.
Голос сбоку.
Я поворачиваю голову.
Сущий.
Стоит спокойно, смотрит прямо, без лишнего.
— Не лезь, — отвечаю я глухо. — У меня тут своё.
Он не уходит сразу. Взгляд скользит по ней, потом возвращается ко мне.
— У вас один запах.
Я усмехаюсь.
Коротко.
— Сказки.
Он хмыкает, отворачивается.
— как скажешь
И уходит.
Я снова смотрю на неё.
На шею.
На тонкую линию, где кожа ещё тёплая.
И понимаю.
Я смог.
Остановиться.
Сам.
Мысль не сразу становится ясной, сначала просто ощущение — странное, непривычное.
Если получилось один раз...
Значит, не случайность.
Значит, можно повторить.
Значит, можно научиться.
Пить не до конца.
Останавливаться до красного.
И впервые это не звучит как ложь.
Я не оставляю её там. Перенос даётся тяжело — пространство сжимается, выворачивает, как всегда, и Прага встречает тем же давлением, от которого не уйти. Город, в котором всё началось, и который до сих пор не отпускает.
Меня мутит сразу. Сильно. Земля уходит из-под ног, и я почти падаю рядом с ней, не удержав равновесие. Ложусь, не разбирая, где заканчиваюсь я и где она. Дыхание сбивается, в голове гул, но сквозь это уже поднимается другое — ровное, тянущее, знакомое.
Жажда.
Она рядом. Тёплая. Живая. Этого достаточно, чтобы остальное стало неважным. Я тянусь не сразу, даю себе секунды, чтобы вернуть контроль — над руками, над дыханием, над этим новым ощущением, что могу остановиться. Получается. Почти.
Пальцы находят пульс. Ровный, мягкий. Я наклоняюсь и вхожу в него аккуратнее, чем раньше, без рывка, без жадности. Она идёт глубже, чем должна, тепло растекается внутри, но в этот раз я держу. Слежу. Считаю удары. Один, второй, третий — и отрываюсь сам, без усилия, просто делаю это, пока ещё могу.
Секунда тишины — и я снова возвращаюсь. Проверяю. Могу ли. И снова — могу. Так проходит время, не часами, а состояниями. Я держу её в гипнозе, не давая проснуться до конца. Она дышит ровно, тело расслаблено, и каждый раз, когда я беру, я чувствую, как пульс меняется, как тепло уходит — и возвращается.
Я учусь на ней.
Каждый раз останавливаюсь раньше. По ритму. По глубине. Без срывов. Без красного. И это работает. Она остаётся. Живой. Слабой, но живой. Мысль непривычная, почти чужая — и от этого цепляет сильнее.
И всё же я перестарался.
Один раз достаточно. Чуть дольше, чем нужно, чуть глубже. Пульс под пальцами сначала сбивается, потом проваливается, как будто исчезает. Тело становится слишком лёгким, дыхание редким, почти отсутствующим.
Я отрываюсь резко, но понимаю — поздно. Сердце под рукой бьётся едва.
Я сжимаю её сильнее, чем нужно, пытаясь вернуть ритм, дыхание, хоть что-то. Получается.
Но плохо. Неровно. Опыт здесь ничего не значит — только граница, до которой не дошёл вовремя.
Приходится вести её. Она идёт сама, под гипнозом, но шаги ломкие, слабые. Я держу за руку, чуть сжимая, чтобы не упала. Внутри всё ещё гудит — не от голода, от сбоя. Мы находим место быстро. Пойло густое, тёплое, с травяной горечью, неприятное, но рабочее. Я заставляю её пить, медленно, следя, как двигается горло, как возвращается цвет, как пульс под пальцами снова становится живым.
И в какой-то момент она начинает говорить.
Тихо. Путаясь. И я отвечаю. Не сразу понимаю, что это не тот, кто пьёт. Это тот, кем я был. Он выходит редко, почти никогда, но сейчас — выходит. Слова ложатся ровнее, чем должны, и я слышу себя со стороны, как будто это не я, но голос мой.
Она спрашивает. Я отвечаю.
Просто.
Без лишнего.
Как если бы это имело значение.
Мы возвращаемся домой. Я укладываю её и на секунду думаю, что хватит. Этого не хватает. Я тянусь снова. Шея, пульс, тепло — всё как раньше, знакомо до боли. И в тот же момент она перестаёт дышать.
Резко.
Как в прошлый раз.
Раньше я бы не заметил. Сейчас — замираю. Слушаю. Вслушиваюсь. И понимаю: не кровь. Не процесс.
Другое.
Глухой. Зажатый. Тело помнит раньше головы.
Я отстраняюсь. Челюсть сжимается до боли. Взгляд остаётся на ней, дольше, чем нужно.
Раздражение поднимается резко, но не на неё — внутрь, глубже, туда, где до этого было пусто.
— Кто тебя так сломал...
Голос выходит тише, чем хотелось бы, но тяжелее.
Я провожу рукой по лицу, с нажимом, как будто это может что-то убрать. Не убирает. Она лежит передо мной — живая, целая — и всё равно реагирует так, как будто её уже ломали.
Я смотрю.
И впервые это злит сильнее, чем голод.
Я не трону её. Не так. Эта мысль приходит чётко, без колебаний, как граница, которую не нужно проверять. Я не из тех, кто берёт молча и не замечает, что перед ним не просто тело.
Рука ложится на шею. Пульс под пальцами ещё слабый, но ровный. Она лежит, дыхание тихое, почти незаметное, и это даёт пространство — не для срыва, для контроля.
Я наклоняюсь.
Вхожу аккуратнее, чем раньше, без резкого движения, без лишней жадности. Кровь идёт медленно, тянется тонко, и в этот раз я не позволяю ей захлестнуть. Держу. Слежу за ритмом, за тем, как бьётся сердце, как меняется тепло под руками.
Глубже.
Но не дальше.
Я отрываюсь сам.
Без усилия.
Просто потому, что решил.
Секунда тишины. Внутри поднимается привычное — желание вернуться, взять ещё, дожать до конца, но я не двигаюсь. Смотрю на неё, на ровное дыхание, на шею, где ещё остаётся тепло.
Пусть спит.
Этого достаточно.
Я откидываюсь назад, закрывая глаза на секунду, удерживая внутри это новое ощущение — не голод, не срыв, а контроль Завтра продолжим.
Она спит.
Дыхание ровное, пульс держится. Я убираю руку с её шеи, встаю и выхожу, не закрывая дверь до конца.
Ночь встречает прохладой. Прага тише, чем днём, глубже. Камни влажные, воздух густой, туман ложится низко, стирая края улиц. Шаги выравнивают остатки гула
