удивлении поворачиваюсь к нему. Но вместо того, чтобы разгадать, чего он добивается на этот раз, я любуюсь его точёным мужественным профилем. А как мило смотрится светлая прядь, упавшая на его высокий лоб.
Ну почему он такой красивый засранец?!
Из-под гипноза меня выводит отстранённый голос Андрея:
— Всегда говорила без умолку — да ещё очень громко — носилась на переменах, дралась с каждым, кто тебя чем-либо задевал. Например, со мной... И, признаться честно, я, ещё будучи мелким мальчишкой, специально стал учиться говорить меньше и сдерживать себя в шутках, чтобы не столкнуться с тобой в очередной потасовке. Мне всегда думалось, что это ниже моего достоинства…
Андрей в задумчивости поджал губы, а я вспомнила школьные годы. В начальных классах я, действительно, была главной смутьянкой. При этом хорошо училась. Учителя совершенно не знали, что со мной делать. По крайней мере, в первые четыре года. В средней же школе мои «спесивый характер» и «неугомонность» начали уже бесить старших, за что мне часто прилетало.
— Но больше всего меня раздражала твоя привычка выкрикивать с места во время уроков. Я думал, что ты пытаешься казаться умной. Что выслуживаешься перед учителями. А когда после контрольных я видел, что и у тебя, и у меня стоят оценки «отлично», вовсе приходил в ярость, ведь ты почти всегда хвалилась, что не готовилась. Зато я сутками напролёт зубрил предметы и очень старался.
И однажды не сдержался.
Ты помнишь тот день? — Андрей усмехнулся. — Тогда ты прямо во время урока встала, засунула все учебники в рюкзак, подошла ко мне и прямо на глазах у учительницы со всем классом опустила всю эту поклажу мне на макушку. Да… — усмешка превратилась в улыбку. — Голова у меня болела страшно.
Какой это класс был? Седьмой? Впрочем, не суть. Важнее другое: я слушал, как тебя отчитывает учительница перед всем классом, требует передо мной извиниться и сообщает, что вызовет твоих родителей к директору, а сам в это время думал: «по факту-то, эта дикарка не так уж и не права — я, в самом деле, переборщил». Причём — хоть убей — не могу вспомнить, что именно тогда сказал. Кажется, назвал подпевалой, которой давно пора зашить рот. Или что-то похуже. Не помню. Но ты была права — мне не стоило оскорблять тебя.
Он отводит взгляд от дороги — всего на секунду — и смотрит на меня. Его тёмно-серые глаза проникают под самую кожу, заставляют кипеть кровь. Я чувствую, как по спине пробегают мурашки.
— И вот в тот день ты стояла тогда перед классом, пока на тебя срывалась учительница, а я не понимал, почему ты так ухмыляешься. Почему стоишь с гордым видом. Почему учительница не горит заживо от твоего взгляда, которым лично я не мог не любоваться. Я смотрел на тебя и будто впервые видел. Ты была в чёрной футболке с какой-то рокерской надписью, в рубашке с закатанными рукавами и в коротко облегающей юбке. Волосы у тебя были ещё более кудрявыми, чем сейчас. И ты почти постоянно подводила глаза чёрным карандашом.
Вдруг я понял, что наезжал на тебя просто так. Ведь какая подпевала будет посылать весь мир в бездну и ходить по школьным коридорам, как по подиуму? Да и, если честно, твоя болтовня меня волновала не так сильно, как твоя юбка, которая почти всегда задиралась, когда ты садилась.
И вот наступает восьмой класс. Ты выше меня на полголовы, а пуговицы твоих блузок в области груди натянуты так, что вот-вот лопнут. Ты говоришь меньше, но саркастичнее, часто ходишь в наушниках и, как в старые добрые, на меня язвишь, а я не знаю, что ответить. Я смущён, раздражён и даже слегка взбешён тем, что слишком часто думаю о тебе. Когда из главной занозы в заду всего класса ты стала моей личной виниловой пластинкой, что крутится в голове почти без остановки?
Затем случилось чудо — в девятом классе я, наконец, обогнал тебя в росте. Мне уже было не так неловко попытаться к тебе подкатить, но, как назло, ты продолжала меня поливать сарказмом, даже не думая заключать перемирие. Что мне оставалось? Правильно — начать соревноваться с тобой в остроумии и язвительности. И, как ни иронично, это нас даже в какой-то мере сдружило
Сколько раз я пробовал к тебе подступиться и перейти черту недофрендзоны? Но ты меня каждый раз останавливала. И когда в десятом классе начала встречаться со старшим братом Игната, я окончательно сдался. Как же звали того парня?.. Игорь, кажется, да?
— Да, — тихо отвечаю я, но Андрей меня не слышит. Он продолжает смотреть вперёд, всё крепче сжимая руль:
— Я перестал пытаться наладить с тобой хоть какой-то контакт. Решил, это безнадёжно, и ты не простила мне моих наездов на тебя, что были в начальной и средней школе. Поэтому просто наблюдал со стороны.
Шанс для меня представился в середине десятого класса, когда нас с тобой, Игнатом, Алиной и ещё парой ребят отправили волонтёрить в приют для животных. В течение двух недель ты и я работали в паре. Я всё сильнее влюблялся в тебя. Ещё бы! Оказалось, ты не только способна заваливать людей вопросами, выкрикивая с задней парты, и дерзить обидчикам, но и заботиться о животных, ворковать над ними, проявлять нежность и ласку, — Андрей замолкает, с печальной улыбкой погружаясь в воспоминания, и я вслед за ним. До сих пор помню, как он стоял у вольера и обнимал щенка, а я потянулась, чтобы погладить кроху — и неожиданно коснулась подушачками пальцев его ладони. Мы оба замерли и уставились друг на друга широко распахнуыми объятиями. Мне в тот миг стало и жарко, и неловко, и страшно. Но ни один из нас не шевелился. Пока щенок не чихнул и не разорвал заклятье.
— Я страшно завидовал Игорю, — вернулся к реальности Андрей. — И, к моему счастью, вы в мае расстались. Я тут же поспешил к тебе под каким-то нелепым предлогом. В тот раз ты не съязвила и не припомнила мои предыдущие грешки. Даже сделала комплимент, сказав, что мне к лицу чёрный, который с тех пор стал основным цветом моего гардероба. А потом просто молча ушла. И все последующие два года ты была сдержана, высокомерна, недоступна. Твои ирония и сарказм остались, но стали менее… Менее жалящими.
А я не знал, что с этим делать. Даже устроить словесную перепалку с тобой не получалось. От этого становилось до невозможного больно.
