бокал, костяшки побелели от напряжения. Андрей не отрываясь смотрит на меня, и я чувствую этот взгляд кожей.
Тёмный, глубокий, непроницаемый. Он словно сканирует меня, впитывая каждую деталь: мои растрёпанные волосы, яркую бордовую помаду, чуть выцветшую от стирок старую футболку. Его глаза скользят по моему лицу, задерживаются на губах, и словно невесомое прикосновение, обжигают огнём.
Мягкий, мерцающий свет свечей на столе и тусклых фонарей за окном играет тенями на его лице, подчеркивая резкие линии скул, словно выточенных из камня. Вижу, как напряжена его шея, как едва заметно вздрагивает черная тонкая водолазка, обтягивающая сильные плечи и грудь, в такт его дыханию.
Мне жарко.
— Я не хочу, чтобы ты думала, что я не чувствую вины, — вдруг говорит он. Его голос — тихий, хриплый, расстроенный. Кажется, он долго копил эти слова, прежде чем решился выпустить их на волю. — Я не был хорошим мужем. И тем более человеком. Но я всегда старался. И сейчас стараюсь.
Я молчу, чувствуя, как ком подступает к горлу.
За окном, в сумраке зимней ночи, колышутся фонарики, словно светлячки в хвойном лесу. Мягкий, жёлтый свет обволакивает заснеженные сосны, делая пейзаж почти нереальным. С неба падают хлопья снега — крупные, невесомые.
Я смотрю на этот сказочный пейзаж и чувствую, как внутри меня зарождается что-то новое. Растерянность? Надежда? Не знаю.
И тогда принимаю решение.
— Я тоже была не права, — отвечаю, и голос предательски дрожит. Но я не пытаюсь этого скрыть. — Давай… как насчёт перемирия?
Я протягиваю руку через стол. Он смотрит на мою ладонь, изучает линии, словно пытаясь разгадать тайну, которую я сама ещё не осознала. Его взгляд медленно поднимается, встречается с моим, и я вижу в глубине его глаз отблеск сомнения и… надежды? Мгновение длится целую вечность, он словно тянет время, наслаждаясь этой паузой перед неизбежным. И вдруг — лёгкая, почти печальная улыбка касается его губ.
Он берёт мою руку.
И в этот миг меня пронзает разряд тока, жар обрушивается, словно лава, от кончиков пальцев до самой кожи головы. Я чувствую, как кровь приливает к щекам, а сердце начинает колотиться где-то в горле. Наши взгляды встречаются, и воцаряется тишина. В этой тишине — целый океан невысказанных желаний, буря эмоций, затопленная словами, которые мы боимся произнести вслух. Я чувствую его тепло, его дыхание, едва ощутимое, но такое волнующее. Под кожей бушует настоящий пожар, и я знаю, что если бы не этот проклятый стол между нами, мы бы уже давно сплелись в одно целое, стали единым целым, объятые пламенем страсти. Но — слава богу — между нами все еще стоит этот стол.
Отдёрнув руку, я хватаю бокал с вином и опрокидываю его в себя залпом. Ледяная жидкость огнём проносится по горлу, оставляя терпкое, пьянящее послевкусие. Запах винограда и чего-то горьковато-дымного наполняет мои лёгкие.
— Спокойной ночи, — хрипло шепчу я, с трудом узнавая собственный голос. Поднимаюсь, стараясь не выдать дрожь в коленях, и направляюсь к двери. Захлопываю её за собой, прижимаюсь спиной к стене. И мысленно даю себе слово: завтра же пойду в церковь. И поставлю свечу за упокой души того гения, который изобрел первый стол.
Глава 12
Солнце, нагло пробиваясь сквозь щель штор, тычется в лицо настойчивым, тёплым поцелуем. Рассвет… кожей ощущаю его трепетное дыхание, шёпот обещаний нового дня. Золотая заря медленно, лениво багрянит горизонт, и я, лениво открыв глаза, едва всё осознаю, тут же вскакиваю и мчусь к окну, чтобы лучше разглядеть пейзаж.
Онежское озеро… сердце подпрыгивает, замирает в груди от восторга, готовое вырваться наружу. Вода, идеально гладкая, словно отполированное зеркало, отражает пылающее небо, будто кто-то выплеснул расплавленное золото, и оно застыло, превратившись в нереальную красоту. Перламутровые облака, сытые и ленивые, томно дрейфуют в вышине, предвещая невероятный день.
Не могу это пропустить!
Резко разворачиваюсь, кидаюсь к стулу, где вчера небрежно бросила вещи. Лихорадочно, торопливо натягиваю на себя джинсы, свитер. Словно самое дорогое сокровище, беру фотоаппарат и на цыпочках, чтобы не разбудить Андрея, несусь в гостиную. На плечи набрасываю парку, но молнию застёгивать некогда, да и ботинки… к черту ботинки! Сую в резиновые тапки — слава богу, не тряпичные — и вылетаю на улицу, гонимая вперёд неудержимым порывом.
Как любой уважающий себя фотограф, я следую важнейшей из заповедей — не упустить идеальный свет.
Бегу, спотыкаюсь, ощущая ледяной ветер на щеках, и ищу, жадно рыская взглядом, лучший ракурс. Замечаю крохотную пристань, припорошенную девственно чистым снегом. Двигаюсь к ней, опускаюсь на корточки, ощущая, как сугроб пробирается под джинсы, обжигая кожу. Но сейчас мне плевать. Сердце бешено колотится в груди, а затворы камеры щелкают, словно отбивая ритм моего возбуждения, отчаянно пытаясь поймать ускользающее волшебство: вот робкие, первые лучи солнца ласкают спящие сосны на другом берегу, окрашивая их вершины в багряный, вот он уже отражается в озере, множась тысячами огненных искр.
Солнце поднимается выше, жарче, заливая всё вокруг своим всепроникающим светом. Замираю, блаженно вдыхая морозный воздух, чувствуя, как он обжигает лёгкие, но эта боль — сладостная, непередаваемая свежесть. Восторг пронзает меня, от кончиков онемевших пальцев до макушки, вытесняя все мысли, оставляя только чистое, первобытное восхищение. В этот миг я — часть этого мира, его дыхание, его кровь. Ощущаю неуловимую связь с каждой снежинкой, с каждой сосной, с каждым лучиком света.
Но реальность, безжалостная и каварная, напоминает о себе довольно скоро: тапочки ещё десять минут назад превратились в маленькие хлюпающие аквариумы, и ноги заледенели. Если ещё больше здесь пробуду в таком виде, то наверняка заболею. Значит, пора домой. Но ничего — я уже поймала в объектив столько красоты, что потом отбирать устану.
С этими мыслями я, умиротворенная и счастливая, возвращаюсь в тёплое шале.
Едва переступаю порог, меня тут же окутывает аромат свежезаваренного чая. Чайник на плите, потрескивая, испускает клубы пара, словно сигнализируя о своем героическом служении. Одна из деревянных лавок у стола отодвинута — значит, Андрей уже проснулся.
В этот самый момент, словно материализовавшись из моих фантазий, он выходит из спальни. Влажные, блестящие волосы небрежно зачёсаны пятернёй назад. Черная футболка плотно облегает его мускулистое тело, вырисовывая каждый изгиб, каждую линию. Серые спортивные штаны завершают этот нарочито небрежный, но дьявольски привлекательный образ.
Его взгляд мгновенно сканирует меня. Замечает мокрые гостевые тапочки, прилипшие к ногам джинсы, предательски выдающие мою утреннюю авантюру. И… начинается.
— Ты так ходила на улицу? — в его голосе слышатся стальные нотки.
