должно быть. Она такая же зажигательная, какой была в пекарне, и проникновение в ее душу быстро становится моим любимым занятием. Я прислоняюсь к стене и делаю вид, что лениво осматриваюсь по сторонам.
— Я здесь кое с кем.
— С кем?
От ее обвиняющего тона на моем лице медленно расплывается улыбка.
— Sei gelosa? Ты ревнуешь, vipera?
— Нет, конечно, нет, — шипит она. Она отворачивается от меня, чтобы привести в порядок свой стол для шитья. — И что бы ты ни сказал, я все равно тебе не поверю.
— И почему же это?
— Capisci l'italiano. — Ты знаешь итальянский.
Это язык, который моя nonna не давала мне забыть, и я перевожу его с такой легкостью, что моему разуму требуется секунда, чтобы осознать, что она все еще использует его, продолжая обвинять меня.
— Vipera? Ты знал, что «fai la brava» означает «будь милой». И ты понял моего nonni Джио, когда он говорил о моей работе в театре.
— Colpevole, — признаю я с усмешкой. — Виновен.
Я отталкиваюсь от стены и подхожу к столу для шитья, на котором она делает вид, что сосредоточена. Все уже на своих местах, это я понял после того, как она взяла предметы и немного передвинула их, прежде чем вернуть на прежнее место. Один швейный набор был упорядочен по длине как минимум дважды.
Она почему-то нервничает рядом со мной... Но не так, как с Перси. Я наблюдаю за ней еще мгновение, когда мое внимание привлекает игла с изогнутым и заостренным концом, и я беру ее в руки.
— Что это за игла? Выглядит болезненно.
— Наверное, так и есть. Хочешь узнать? — она выхватывает ее у меня из рук, прежде чем я успеваю ответить, и указывает на меня изогнутым металлом, как пальцем. — Это хирургическая игла, и она хороша для кожи, если хочешь знать. Хватит менять тему. Зачем тебе скрывать, что ты знаешь итальянский?
Потому что я не хочу, чтобы ты догадалась, кто я такой.
Вот почему я заплатил наличными, а не картой. Я не высокопоставленный член преступной семьи Винчелли, но ее семья находится на территории Клаудио. Я не удивлюсь, если с них и раньше вытрясали деньги на защиту. Необходимость платить людям за прекращение домогательств, как правило, оставляет неприятный привкус во рту у большинства людей.
От мысли, что они могут оказаться не на той стороне одного из людей моего дяди, у меня сводит челюсть. Мне приходится тряхнуть головой, избавляясь от этого образа, прежде чем ответить на ее вопрос.
— Я не признался, что говорю свободно, потому что твои nonni не отличались изысканными манерами. Я думал, притворство невежества не позволит тебе покраснеть. Хотя... — Я подхожу ближе. — Я скучал по этой реакции.
Она хмуро смотрит на швейный набор перед собой, как будто это игла виновата в том, что ее скулы снова приобрели розовый оттенок.
— О, смотри. Ты опять краснеешь. — Мой голос звучит благоговейно, чуть громче шепота, и мои пальцы чешутся почувствовать тепло, покрывающее румянцем ее кожу. Я снова делаю шаг вперед, и дрожь пробегает по моему позвоночнику, когда она не отступает. — Раньше ты краснела, потому что твои nonni смущали тебя. Почему ты сейчас покраснела, dolcezza? Это смущение? Или что-то еще?
Она совершенно неподвижна, без сомнения, ждет, когда я прикоснусь к ней.
Очевидно, она чувствует, что бы ни было между нами, но она полна решимости игнорировать это. Мне нравится гоняться, но я не могу загнать эту vipera в угол. Я хочу, чтобы эта маленькая змея подошла ко мне.
— Здесь просто жарко, вот и все. Я ничего не чувствую. — Она проглатывает свою ложь.
Мрачный смешок вырывается из моей груди.
— Это правда?
Я наклоняюсь, пока не оказываюсь в нескольких дюймах от ее щеки. Она наклоняет голову, и наши губы почти соприкасаются, совсем как тогда, когда я поймал ее в пекарне. Сократит ли она дистанцию на этот раз?
Мой взгляд опускается на ее рот. Она прикусывает пухлую нижнюю губу, и мой член пульсирует в ответ. Однако, как бы сильно я ни хотел попробовать ее на вкус, я остаюсь совершенно неподвижным.
Ее брови хмурятся, когда она понимает, что я не собираюсь делать первый шаг. Я дерзко ухмыляюсь ей, и она хмурится.
— Что случилось, Тэлли? Чего-то ждешь?
Из глубины ее горла вырывается низкое рычание, и она отворачивается, снова делая вид, что слишком занята для меня. И опять она пытается не смотреть мне в лицо и на напряжение между нами. Хотя я не воспринимаю это как пренебрежение. Она боялась выпускать Перси из виду, но все же достаточно доверяет мне, чтобы подставить свою спину.
Она развязывает фартук на талии и снимает мерную ленту, висящую у нее на шее, прежде чем положить их в свою курьерскую сумку.
— Ты выглядишь достаточно сумасшедшей, чтобы задушить меня этой лентой. — Я хихикаю.
— Нет. Вовсе нет. Как я уже сказала, я ничего не чувствую. — Она бросает на меня самодовольный взгляд через плечо. — Тебе, наверное, это все равно понравилось бы, не так ли?
Ее дерзость нагревает пространство между нами, как пламя. Мой голос понижается, и я шепчу ей на ухо. Она не может удержаться и наклоняется ко мне.
— Попробуй и узнаешь, vipera.
Тихий вздох срывается с её губ, пока я едва касаюсь пальцем её щеки. Она придвигается ко мне, прижимаясь спиной к моей груди. Мой член твердеет, умоляя почувствовать ее. Я не двигаюсь, но продолжаю молча призывать ее подойти ко мне.
— Знаешь, что я думаю?
— Что ты думаешь? — ее вопрос хриплый и полный желания.
— Я думаю, ты боишься того, что произойдет, когда поддашься этому. Ты знаешь, что как только ты это сделаешь, то будешь жаждать моей твердой руки так же сильно, как я уже жажду твоих мягких прикосновений.
Не знаю, кто первым сдаётся, когда её щека наконец соприкасается с моей рукой — я медленно веду кончиком пальца вниз по её коже. От неё исходит волна желания, и мне требуется вся сила воли, чтобы не развернуть её к себе и не поцеловать.
Но я знаю, что не могу. Она хочет быть главной. Пока. Только когда она полностью доверится мне, она позволит нам получить то, в чем мы оба нуждаемся.
Для меня это совершенно новая территория. Женщины в моем мире более чем готовы преподнести себя на блюдечке с голубой каемочкой таким состоявшимся мужчинам, как я, в обмен на деньги или в надежде стать la moglie di un mafioso — женой мафиози. Мне
