Может, он сердится из-за того, что мы с Джошем продолжаем встречаться? Или утром я что-то не так сделала, когда у пациента остановилось сердце? Больше ничего в голову не приходило.
– Рид? – тихо добавила я.
Он посмотрел на меня. В этот момент лифт звякнул и двери открылись. Выйдя в коридор, доктор Розенберг остановился у стеклянной стены детской палаты. Там никого не было, кроме новорожденных, которые размахивали ручками или спали.
– Я хотел бы вам кое-что сказать, но не знаю, стоит ли.
– Это личное?
– Да. Это касается Джоша.
Я вздохнула:
– Доктор…
– Эйвери, он приезжал ко мне домой. Сказал, чтобы я держался от вас подальше.
Я резко повернула голову: Розенберг продолжал смотреть на детей. Его лицо было так безучастно, как будто он говорил со мной о погоде.
– Вы лжете!
Я сразу ощутила жгучее желание оправдать Джоша и даже не попыталась смягчить тон.
– Спросите мою жену. Или дочь. Они ему открыли.
Я заморгала и тоже неподвижно уставилась за стекло, чувствуя себя глупо. Внутри бурлило столько всего, что я не могла проанализировать свои чувства. В горле образовался ком.
– Мне очень жаль, – с трудом выговорила я.
– Я должен держаться от вас подальше, но, поскольку вы мне небезразличны, скажу вам это в последний раз: Джош стал опасен. Он непредсказуем, эмоционально незрел, у него ярко выражен собственнический инстинкт. Если вы позволите ему продолжать в том же духе, эта смесь может оказаться взрывоопасной. Понимаете меня?
Я кивнула, не сумев заставить себя взглянуть доктору в глаза. Мои щеки вспыхнули.
– Со мной он не такой, он…
– Они всегда не такие, пока такими не станут. Вы не хуже меня знаете, что это процесс. Мы каждый день видим примеры у нас в отделении. Думаете, женщин, которые поступают к нам с травмами, избивают на первом свидании? Думаете, мужья сразу же начинают мешать женам общаться с близкими и друзьями? Вам известно, как это бывает. И вы слишком умны, чтобы дать себя в обиду. Больше всего я жалею, что ничем не могу вам помочь. У меня семья, о которой я должен заботиться. И Джош сделал все, чтобы я не смог поддерживать с вами дружеские отношения. – Доктор повернулся и грустно на меня посмотрел. – Желаю вам всего наилучшего. Это искренне. Удачи вам.
Я хотела ему сказать, что он ошибается, но его слова не были лишены здравого смысла. Я не могла спорить и в глубине души спрашивала себя: «А вдруг это правда?»
– С-спасибо, – промямлила я.
Доктор Розенберг зашагал по коридору, как будто ничего не произошло. Как будто он только что не вырвал из груди мое сердце.
Захлопнув за собой дверь моей квартиры и шмякнув ключ на столешницу, Эйвери посмотрела на меня расширившимися глазами, полными огня. Я в то время готовил мясной рулет по рецепту матери Куинна – Эйвери попросила. Торт был уже готов и даже кое-как покрыт глазурью. Получилось не идеально, но настоящий именинный песочный пирог с клубникой в магазине не купишь, поэтому пришлось выяснять в Интернете, как такой испечь. Я прикрыл свое творение чистым полотенцем.
– Был неудачный день, детка? – Я бросил прихватку на стол и, прислонившись к обшарпанной пластиковой панели, сложил руки.
– Как посмотреть. Может, по-твоему, унижение – это удача, Джош?
Я отвел взгляд, пытаясь сообразить, что этот вопрос означает на женском языке.
– Э… Нет.
– Но, видно, ты не принял этого во внимание, когда заявился в дом к доктору Розенбергу?
– Черт!
Я потер сжавшиеся челюсти и подумал: «Убью гада!»
– То есть мы начинаем друг другу лгать?
– Я тебе не лгал.
– Ты намеренно скрыл от меня правду. Умолчание – тоже ложь.
– По крайней мере, я не хотел, чтобы ты узнала об этом сегодня. – Я вытер руку и потянулся к ней. – Все не так плохо, как ты могла подумать. Я завез ему книгу, и мы немного поболтали. Вот и все. Я не предполагал, что он окажется слюнтяем и побежит жаловаться. Да еще и в твой день рождения.
Эйвери скрестила руки на груди. Я приготовился к бою, но она не нападала, а только смотрела на меня, и в глазах ее читалось разочарование.
– Послушай, – сказал я, подойдя к ней, – если хочешь, я с ним поговорю.
– Ты уже поговорил. Или ты имеешь в виду, что извинишься?
Я стиснул зубы, чтобы не произнести слов, которые вертелись у меня на языке.
– Нет.
– Нет?! – Она сердито на меня посмотрела и отдернула руки.
– Я борюсь за то, что мы имеем, и не намерен за это извиняться.
– За то, что ты действительно имеешь, тебе бы и бороться не пришлось, – парировала она, закипая. – Господи, Джош, мы уже об этом говорили!
Я не собирался выбрасывать белый флаг из-за такой ерунды. Я ведь только защитил наши отношения, дав Розенбергу понять, что не позволю ему их разрушить. Эйвери потопала в гостиную, я за ней.
– Мне жаль, если я тебя огорчил. Ты права: я должен был сам тебе сказать. Но он пересек черту, и я, возможно, оказал ему услугу. Продолжая в том же духе, он мог бы потерять семью.
Эйвери повернулись: в ее глазах блестели слезы, углы рта были опущены. Она всхлипнула:
– Черт! Я тебя защищала, а доктор был прав.
– Что?
– Джош, мы уже не дети. Ты не должен грозиться его избить, если он засмотрелся на твою игрушку.
Мое лицо скривилось от отвращения:
– Эйвери, ты не игрушка, черт побери! Я никогда так к тебе не относился. А он не просто на тебя заглядывался, хотя у него жена и ребенок. Ты бы видела, как он мне лыбился, когда оказывался рядом с тобой! Он думал, это игра. Но я с тобой не играю. Ты дорогой мне человек. Может, он воспринимает семью как нечто само собой разумеющееся, а я так не могу!
У Эйвери дрогнула нижняя губа:
– Мне это не нужно.
– Тебе я не нужен. – Я произнес эти слова без эмоций, стараясь оставаться спокойным, но моя ярость все-таки прорвалась наружу: – Какого черта, Эйвери? А знаешь что? Пускай. Моей любви к тебе хватит на нас двоих.
– В том-то и проблема, – выпалила она, – ты иррационален. Ты не обдумываешь своих поступков. Мы с тобой вместе недавно, и, похоже, все развивается слишком быстро. Надо притормозить.
Она сняла с шеи монетку на цепочке и, сжав зубы, протянула ее мне. Я почувствовал себя разбитым. Как будто вмиг все потерял.
– Хочешь узнать мои мысли?
– Нет. Не хочу знать ни того, что ты думаешь сейчас, ни даже того, что подумал тогда.
Она положила пенсовик на столешницу. Я покосился на него, как на ядовитую змею.
– Эйвери. – Я сглотнул, борясь с внезапно начавшейся паникой. – Ты не можешь… не можешь сказать мне, что любишь меня, а потом слинять при первой же неприятности.
Эйвери задумалась над моими словами, и я немного расслабился, но она покачала головой и, вытирая щеки внутренней стороной запястья, ответила:
