робко сажусь на своё место, краем глаза наблюдая за этой маленькой сценкой.
Вскоре появляется девушка. Белые волосы, нежная улыбка. Садится рядом с мужчиной и ласково спрашивает Тихона:
— Ты, наверное, проголодался? Может, булочку?
Мальчик отрицательно качает головой, увлечённый шахматной доской, расстеленной на их месте.
Как ни странно, Тихон обыгрывает отца в шахматы. Я не сдерживаюсь, и улыбка сама собой расплывается на лице.
— У вас очень милый сын, — говорю я девушке.
Мама мальчика, хрупкая женщина с мягким взглядом, благодарит меня. Её благодарность звучит искренне, и я чувствую, как легкое тепло разливается по телу. В этот момент поезд трогается, медленно набирая скорость. Вокзал Кондопоги остается позади, тая в дымке.
Из обрывочных фраз соседей по купе до меня доносится, что они выходят на следующей станции — в Петрозаводске. Чтобы отвлечься от монотонного стука колес и нахлынувших мыслей, достаю из сумки ноутбук. Хотела было заняться фотографиями, сделанными в Карелии, но почему-то выбираю снимки Андрея.
Закидываю фотографии в Camera Raw в Photoshop. Недолго думая, на все разом набрасываю черно-белый фильтр. Он словно создан для этих кадров, идеально подчеркивая резкость скул Андрея, игру света и тени на его лице, геометричные формы деревьев и его фигуру в длинном пальто. Черно-белый создает ощущение глубины, тайны, истории.
Вскоре поезд дергается, останавливаясь. Молодая пара прощается, забирая свои немногочисленные вещи. Мальчик, Тихон, подходит ко мне, протягивая маленькую ладошку. Его глаза сияют детской непосредственностью.
— До свидания, — говорит он, и я машинально жму его руку.
— До свидания, — отвечаю я, улыбаясь уголками губ. Мой взгляд скользит по его отцу, матери, и затем замирает на экране ноутбука, где все еще открыт Photoshop. На экране — Андрей.
Я тычу пальцем в его черно-белое изображение.
— Знаешь что, Андрей? — произношу вслух, скорее для себя, чем для кого-то еще. — Твоя смазливая мордашка, твои рыцарские поступки, даже умение ублажить меня в постели — это все теперь ничего не значит. Да, мы оба стали умнее. Но неужели я последние восемь лет зря изображала из себя главную жертву всего мироздания?
Я смотрю на черно-белое изображение Андрея и, не отрывая взгляда, произношу:
— Ты — зараза.
Слова повисают в пропитанном запахом дешевого чая воздухе купе.
— И вообще, я для себя выбрала путь сильной и независимой где-нибудь в лесу, чтобы всякие там бывшие мужья не тревожили больше мою душу.
Нет, я больше его не люблю. Просто… гормоны, должно быть. Они еще не успокоились после всего этого хаоса, вот я и отвлекаюсь на мысли о нем. Но это ничего абсолютно не значит. И нет, увидев этого белокурого мальчика, я вовсе не позволила себе эту тупую мысль, что это мог бы быть наш с Андреем сын. Никогда.
А то, что я любуюсь фотографиями Андрея, — тоже полная ерунда. Просто я, как человек с развитым чувством прекрасного, не могу не признать его чертовской привлекательности. И вообще, я эти кадры потом отправлю в десяток изданий. Уверена, их с радостью опубликуют.
— Ты все понял? — спрашиваю снимок. Разумеется, в ответ лишь тишина. — То-то же," — бормочу и, уже молча, возвращаюсь к работе. Увеличиваю резкость, подчеркивая каждую линию его лица, и чуть уменьшаю четкость изображения, из-за чего свет на кадре становится слегка размытым. Андрей кажется прекрасным принцем из нуарной сказки, недостижимым и опасным. И, что самое главное, — больше не моим.
В Москву поезд вползает сонно, тяжело дыша, в 4:40 следующего дня. Ленинградский вокзал встречает меня гулом, как растревоженный улей. Вываливаюсь из вагона, зевая во всю ширь, и сразу тону в толпе. Она несет меня в сторону метро.
На плечо давит дорожная сумка, в руке трепыхается небольшой чемодан на колесиках, в другой — предательски хрустит пакет с подарком от Андрея. Он кажется непомерно тяжелым. Чувствую, как взмокла спина под паркой. Пакет с подарком предательски надрывается, угрожая прваться.
Вздыхаю. Отхожу в сторону, подальше от бурлящей толпы, и открываю приложение такси. Заказ принят, остаётся ждать.
Десять минут тянутся мучительно долго, но вот, наконец, машина подъезжает. Забираюсь внутрь, устраиваюсь на сиденье, но вместо облегчения чувствую лишь нарастающий дискомфорт. Что-то не так. Словно в этом пропахшем дешевым ароматизатором салоне остро не хватает… Андрея. Его тепла, его молчаливого присутствия. Мысль об этом режет неожиданно сильно.
Тяжело вздыхаю, опуская стекло. В лицо бьет порыв промозглого ветра, несущего запахи бензина и сырого асфальта. Смотрю на мелькающие за окном улицы. Дома, фонари, рекламные щиты — все это вызывает лишь чувство отстраненности. После карельской зимы, пропитанной запахом хвои и морозной свежести, московский пейзаж кажется серым и безжизненным.
Даже новогодние украшения не радуют. Наоборот, вызывают болезненный укол воспоминаний. Вспоминаю тепло камина, руки Андрея, его поцелуи, мои стоны… Стараюсь отогнать эти мысли, но они назойливо возвращаются.
Я не выдерживаю.
— Простите, — обращаюсь к водителю, милому старичку, похожему на Деда Мороза, — что делать, если ты долгие годы любил человека, но эта любовь причиняла одну лишь боль? И твой партнёр, кажется, даже не замечал этого. А теперь, спустя время — годы! — вдруг выясняется, что он просто не понимал, что мне больно? И, возможно… только возможно, он хочет быть со мной, если судить по его действиям. А я… я не знаю, что делать. Я тоже хочу, наверное. Но жутко боюсь повторить все старые ошибки. Хотя, признаюсь, я работаю над собой.
Старик сначала выглядит слегка озадаченным, но потом его лицо озаряет мягкая улыбка, морщинки вокруг глаз становятся еще глубже:
— Милая, — говорит он тепло, — спустя столько лет вы уже совсем другие люди. Не те, кем были прежде. У вас появился шанс. Новый шанс быть вместе. Если вы оба хотите попробовать, почему бы и нет?
Я задумчиво киваю.
— Спасибо, — шепчу искренне. Кажется, в его словах есть смысл. Мы и правда изменились, стали взрослее. Но взрослее — не значит умнее. По крайней мере, насчёт себя я точно не уверена.
Вскоре машина плавно тормозит у обочины, напротив невзрачной серой многоэтажки. Фасад обшарпан, краска облупилась, кое-где виднеются следы граффити — какие-то бессмысленные теги, словно крик отчаяния. Неуклюже вылезаю из машины, пытаясь одновременно подхватить дорожную сумку и предательски рвущийся пакет с подарком от Андрея. Старичок-водитель, с добродушной улыбкой, спешит мне на помощь, доставая чемодан из багажника.
Стою, оглядывая многоэтажку и невольно задаюсь вопросом: «Как я могла настолько сильно отчаяться, чтобы купить себе квартиру в этом… злачно месте?». Злачное место — это мягко сказано. Скорее, пристанище для потерянных душ. Место, где царит безысходность и тихое отчаяние.
Я благодарно киваю
