небольшого домика, якобы для летних плэнеров, а на самом деле просто осуществляя мечту старшей Орловой. А вот к остатку суммы девушка дала себе клятву никогда не прикасаться. Эти деньги пахли ложью, предательством и слезами матери, и Анна вполне справлялась без них. Эта карта была символом ее стойкости, моральным щитом от отца-изменника.
А теперь ей предстояло его сломать.
— Ради чего? Спасения души женатого любовника? — горько и цинично спросила вслух саму себя. Мастихин, чувствуя накал эмоций, тревожно мяукнул.
— Знаю, кот. Но я уже слишком глубоко увязла в этой истории. Боюсь, если не найду этого отца Евфимия, то сойду с ума и демоны Алекса станут моими. — Аня потерла запястья, точно таким же жестом, как Шувалов. Под манжетами рубашки с вышитыми инициалами синели гематомы от ремня. Александр врал ей про жену, но (в этом Анна была уверена) все остальное было настоящим. Его мрак и боль. Их страсть.
И ее любовь.
22. Храм Преображения
К обеду вторника Аня собрала рюкзак и передала ключи от квартиры Варьке, чтобы та проследила за рационом Мастихина. Рыжий кот всю ночь спал на груди у хозяйки, точно чувствовал, как болит разбитое сердце. На все расспросы подруги Орлова отвечала уклончиво — даже думать о Шувалове, не то что говорить, было невыносимо, и девушка боялась, что разрыдается, не совладав с эмоциями. Раздосадованная Варя взяла с Ани клятвенное обещание, что по возвращении из загадочного карельского турне они проведут как минимум сутки за обсуждением всех подробностей такой, внезапно активной, личной жизни недавней затворницы-отличницы.
Путь до Сортавалы показался вечностью. Аня не могла ни уснуть, ни сосредоточиться на аудиокниге в наушниках. Только небрежные наброски один за другим покрывали белые листы дорожного блокнота, оставляя эхо бессознательных мыслей и чувств — черное сердце, обвитое веревками, разорванное платье, сползающее с плеча, схематичная пара, танцующая на границе света и тьмы. За окном мелькали сосны и скалы, синей лентой пролетала гладь озер. Но красоты карельской природы, в другое время непременно вдохновившие Анну на творчество, сейчас не трогали душу художницы, всецело занятую личной болью и вопросами грядущего. Девушка перебирала в голове все, что знала, строя и тут же разрушая планы. Как подойти к священнику? Спросить прямо: «Не тот ли вы мальчик, который помогал пытать сверстника в летнем лагере?» Сомнительно.
Спустя четыре часа поезд, наконец, выдохнул ее на продуваемый ладожскими ветрами перрон у небольшого кирпичного здания сортавальского вокзала. Часы показывали без двадцати пяти минут полночь. Воздух пах хвоей, недавним дождем и чем-то пьяняще сладким, от чего хотелось дышать полной грудью, а привыкшая к городскому смогу голова начинала слегка кружиться. Аня постояла секунду, теряясь, куда идти дальше. Первоначальный план — сразу ночью рвануть в деревню она отмела еще в Питере. Нужно было взять такси и доехать до снятой на сутки квартиры.
И в этот момент зазвонил телефон, высвечивая на экране незнакомый номер. Сердце екнуло и бешено заколотилось. Глупая, наивная надежда, которую Аня пыталась задавить, тут же вырвалась на свободу. Он. Это мог быть только Алекс. Никто другой не стал бы звонить с незнакомого номера почти в полночь. Дрожащими пальцами девушка приняла вызов.
— Да? — выдохнула хрипло от волнения.
— Привет, моя княгиня, — прозвучал в трубке тот самый низкий голос, путающий мысли и провоцирующий волну мурашек. Тон Шувалова был усталым и непривычно теплым. — Калининград без тебя скучен, а кровать в номере слишком широка. Рассказывай, что натворила без моего присмотра?
Аня замерла, прислонившись лбом к холодной стене вокзала. Слезы снова подступили к глазам, выпуская на передний план обиду и ярость обманутых чувств. Хотелось закричать в трубку, зареветь в голос от боли предательства, но она сглотнула ком в горле. Здесь не берегу холодной Ладоги, в тысяче километров от Александра, на пороге тайн прошлого, Орлова должна была сдержаться, приложить всю силу воли, чтобы сохранить самообладание и не выдать той бури, что бушевала внутри.
— Ничего особенного, — выдавила девушка, стараясь, чтобы голос звучал ровно и немного лениво. — Скучаю по твоим сэндвичам. В столовой значительно хуже.
Тишина в трубке затянулась на пару секунд, показавшихся вечностью. Аня слышала ровное дыхание Алекса и гулкую акустику вокзального холла, внезапно разбавленную механическим голосом, объявляющим об отправлении поезда на Петрозаводск. Орлова не успела прикрыть ладонью динамик.
— Сейчас почти полночь и ты явно не дома. Где ты, Аня? Кажется, мы давно прояснили, что врать нехорошо. — Тон Алекса потерял всю теплоту, став острым, как лезвие.
Она закрыла глаза. Игра была проиграна, не успев начаться. Притворяться дальше не имело смысла
— Это было до того, как я познакомилась с твоей женой. Она была вчера в офисе. Я написала заявление, — слова вырывались скупой, отрывистой дробью. — И да. Я не дома.
— Юлия… — динамик выплюнул имя с таким ледяным презрением, что Анне стало почти жаль женщину. — Это не жена. Это юридическая формальность и самая большая ошибка в жизни. Полтора года назад у нас была связь, скорее от скуки, чем от чувств. Она залетела. Я не планировал создавать семью, но решил поступить, как честный человек. Мой ребенок не должен был расти без отца. На третьем месяце случился выкидыш. Отношения умерли еще раньше, мы даже не жили под одной крышей, так — встречались время от времени. Сейчас она пытается выторговать отступные через суд, в том числе добиться продажи дома, который был окончательно оформлен, когда мы уже поженились. Я должен был предупредить, но не подумал, что эта стерва полезет к тебе.
Аня слушала, и камень на сердце понемногу крошился, не оправдывая Алекса, но принимая грубую и неудобную правду, болезненную, как и все их отношения. Он не предавал любовницу, не изменял жене, но в то же время опять скрыл от нее что-то важное и темное.
— Почему ты не сказал? — выдохнула Орлова, закашлявшись от эмоций, пытающихся сорваться в истерику от облегчения и бессилия залечивать еще одну рану.
— Не хотел тебя впутывать в это дерьмо. Я сам с ним разберусь. — Шувалов тяжело вздохнул. — Ладно. Где ты?
Приказной тон вернулся, но теперь в нем слышались отзвуки тревоги. Аня посмотрела на закат белой ночи, пробивающийся сквозь кроны деревьев Сортавалы, на поезд, уже набирающий ход, отправляясь к следующему пункту назначения. Обратного пути не было.
— Я не в Питере, Александр.
Новая пауза. На этот раз более грозная.
— Повтори.
— Я уехала. Мне нужно было подумать обо всем…
— Где ты, Аня⁈ — его голос громыхнул в трубке, заставив ее непроизвольно отдернуть телефон
