сестрах и маминой семье в Греции, о его лучшем друге Грее, который, похоже, полный засранец, но такой засранец, который мне бы понравился. Я рассказываю ему о Роджере, моем нынешнем и любимом отчиме, и о своем потрясении тем, что они с мамой живут вместе уже так долго.
— Твой отец любит Роджера, — говорит Миллер. — Ты ведь не думаешь, что твоя мама его бросит, правда?
Я пожимаю плечами.
— Думаю, это не исключено, но она знает, что при разводе мы с Марен уйдем с Роджером и Чарли.
Он ухмыляется.
— Это даже мило, что они тебе так нравятся. Я встречался с Чарли всего несколько раз, но он кажется хорошим парнем.
Это все еще так странно. Что он дружит с моим отцом, что он знает Чарли.
— Самый озабоченный мужчина на Манхэттене. Это наше прозвище для Чарли, потому что он всегда спит как минимум с двумя женщинами одновременно, но если не считать этого аспекта его личности, он замечательный.
Он поднимает бровь.
— Марен называет его самым озабоченным мужчиной на Манхэттене?
Я смеюсь.
— Марен удивительно резка с ним, хотя, думаю, это мы с Роджером называем его озабоченным. За спиной она называет его самым привлекательным мужчиной на Манхэттене, но никогда не говорит ему этого в лицо.
— Я бы не хотел, чтобы моя жена называла другого парня самым привлекательным, даже если бы это было правдой, — говорит он, и мои бедра сжимаются. Я точно знаю, каким бы был Миллер в качестве супруга — в равной степени преданным и собственническим. Он будет требовать от тебя всего, но и отдавать все взамен.
Я хочу этого. И с каждой минутой, проведенной вместе, я думаю, как, черт возьми, я смогу от него отказаться.
Я надеваю одно из двух красивых платьев, которые прислал Elite, и шлепанцы, чтобы пойти на ужин в тот вечер. Я едва узнаю девушку, которую вижу в зеркале, — с яркими глазами, дикими волосами и распухшими от поцелуев губами.
Я выхожу из своей комнаты и вижу, что он ждет меня в облегающем поло и шортах цвета хаки.
— Черт, — говорит он, поднимаясь, и его взгляд падает на вырез моего платья. — Может, и дальше позволять Elite выбирать для тебя одежду. Это гораздо сексуальнее, чем то, что ты надела на несостоявшуюся помолвку.
Я смеюсь, засовывая указательный палец в ворот его поло.
— Мне тоже нравится, как они тебя одели.
— Котенок, ты смотришь на меня так, что рискуешь остаться без ужина, — говорит он, проводя большим пальцем по моей нижней губе.
Я усмехаюсь.
— Мы не можем этого допустить. Я определенно хочу, чтобы меня накормили.
Он стонет и тянется вниз, чтобы поправить себя.
— Боже, ты невозможна. Забирайся в гребаный гольф-карт, пока я не перегнул тебя через этот стол.
Это тоже звучит неплохо, но если я умираю с голоду, то и он, наверняка, тоже.
Как бы я ни была голодна, даже когда мы сидим в ресторане и перед нами стоят тарелки, все, что мне хочется делать, — это смотреть на него через стол. У него самый красивый нос. У меня возникает детское желание сказать об этом вслух, но это прозвучит слишком нелепо, слишком одержимо для чего-то с таким ограниченным сроком годности, и это что-то, вероятно, гораздо более одностороннее, чем я готова признать.
Он протягивает руку через стол и проводит большим пальцем по моей нижней губе.
— Я когда-нибудь говорил тебе, как сильно я люблю твои губы? Они похожи на маленький бутон розы, когда ты злишься, и на пион, когда ты о чем-то думаешь.
Я улыбаюсь, чувствуя, как пылают мои щеки. Может, все не так уж и односторонне.
Официант обновляет наши бокалы. Миллер протягивает мне кусочек своего стейка, а я ему несколько кусочков своей пасты. Почему-то кажется, будто мы уже целую вечность вместе.
Я улыбаюсь.
— Я не представляла себе ничего из этого, когда мы жили в одной палатке.
Он дарит мне непристойную улыбку.
— А я представлял. Неоднократно.
Я втягиваю воздух.
— Что ты представлял?
Он прикрывает веки.
— Много чего, хотя тот вариант, где я стою, а ты на коленях, было бы трудно провернуть в палатке.
Я поднимаю бровь.
— Я пыталась предложить это несколько раз за последние два дня, но ты отказывался. Я предположила, что тебе это не нравится.
Его смех становится хриплым.
— Мне нравится. Просто я опасался, что все закончится слишком быстро.
Я делаю глоток вина и провожу языком по губам.
— В следующий раз, когда мы останемся наедине, — говорю я внезапно охрипшим голосом, — я не приму отказа.
Он выдыхает, прижимая ладони к столу.
— Думаю, нам лучше попросить чек.
Счет оплачен, и мы едем в гольф-каре так быстро, как только можем, его ладонь крепко сжимает руль. Я протягиваю руку через разделитель между нашими сиденьями и провожу по его эрекции. Он болезненно выдыхает, как только я прикасаюсь к нему.
Мы останавливаемся перед домом, и он притягивает мое лицо к себе, крепко целует меня, прикусывая нижнюю губу, а затем запускает руку под лиф моего платья и проводит своей грубой шершавой рукой по моему соску.
Мое дыхание сбивается, и он убирает руку.
— Вылезай, — приказывает он.
Я вылезаю и притворно зеваю.
— Думаю, я просто немного почитаю, а потом лягу спать, — говорю я, направляясь к двери.
Его рука обхватывает мой бицепс, когда он притягивает меня обратно к себе.
Я смеюсь.
— Я тебя напугала?
— Нет, Котенок, — рычит он, — потому что ты обещала мне кое-что в ресторане, и я собираюсь проследить, чтобы ты сдержала свое слово.
— О? — спрашиваю я, сдерживая улыбку и изображая невинность. — Напомни, чего ты хотел?
Он наклоняется, прижимаясь губами к моему уху.
— Встань на свои гребаные колени, Кит.
Боже. При этих словах у меня между ног разливается жар.
Мы все еще на улице, но здесь достаточно уединенно, чтобы никто нас не увидел, а если кто-то и увидит, то меня это не волнует.
Я опускаюсь, тянусь к его ремню, затем расстегиваю молнию, пока он смотрит на меня темными, одурманенными глазами. Я стягиваю с него брюки, потом боксеры, а затем подношу его член к губам и облизываю головку.
— Правильно, Кит, —
