сицилийцев и каталонцев. Таково было состояние наших военных дел, выраженное в точных цифрах.
Правда, Наполеон не раз показывал, с какой чудесной быстротой умеет создавать ресурсы, но он никогда еще не оказывался в подобном бедственном положении! Более 140 тысяч его лучших солдат были разбросаны по крепостям Европы. Во Франции оставались только опустевшие сборные пункты, которые в 1813 году уже успели за два-три месяца обучить молодых новобранцев и отдали им лучшие офицерские кадры. В возвращавшихся во Францию полках еще оставались, конечно, старые солдаты и офицеры; прямо к ним и предстояло теперь отправлять необученных новобранцев, не имевших даже обмундирования. Им предстояло сделать то, что не успеют и не смогут сделать сборные пункты, и потратить на обучение рекрутов время, необходимое для отдыха, если только неприятель позволит им отдохнуть! Крепости, которые могли служить поддержкой армии, были лишены каких-либо средств обороны. Отправка огромного количества снаряжения за границу оставила их без самых необходимых ресурсов. В Магдебурге и Гамбурге мы располагали тем, чем должны были располагать в Страсбурге и Меце, в Алессандрии – тем, что должны были иметь в Гренобле. Даже часть артиллерии Лилля находилась в Булонском лагере. И недоставало не только снаряжения. Офицеры инженерных войск были разбросаны более чем по ста иностранным городам. Едва успели наспех сформировать несколько когорт национальных гвардейцев и направить их в Страсбург, Ландау, Мец и Лилль. Так, ради завоевания мира, который от нас ускользал, Франция осталась беззащитной.
Наши финансы, некогда столь цветущие, были исчерпаны, как и наши армии, ради химеры всемирного господства. Моральное состояние страны было еще более бедственным, если это возможно, чем ее материальное положение. Армия, убежденная в безрассудстве политики, ради которой проливалась ее кровь, роптала вслух, хотя в присутствии неприятеля всегда была готова поддержать честь оружия. Нация, глубоко раздраженная тем, что Лютценской и Бауценской победами не воспользовались для заключения мира и считавшая себя принесенной в жертву безумному честолюбию, понимала теперь по страшным результатам, каковы последствия бесконтрольного правления. Разочарованная в гении Наполеона, никогда не верившая в его благоразумие, но верившая в его непобедимость, она отшатнулась от его правления. Ничуть не утешаясь его военными талантами, французы испытывали ужас перед полчищами приближающегося неприятеля и были морально сломлены в ту самую минуту, когда для спасения нужен был весь патриотический энтузиазм, одушевлявший их в 1792-м, и всё доверчивое восхищение, какое внушал им Первый консул в 1800-м.
Если бы победивший враг, отчасти угадывавший эти истины, мог знать их во всей полноте, он остановился бы на берегу Рейна лишь на день, только чтобы собрать патроны и хлеб, перешел бы через Рейн, который казался неприкосновенной границей с 1795 года, и двинулся прямо на Париж. Но коалиция устала от своих чрезвычайных усилий, всё еще удивлялась своим победам, несмотря на то, что успешно заканчивала две кампании кряду, и склонялась к тому, чтобы остановиться на Рейне. Казалось, фортуна хотела предоставить нам последний шанс, прежде чем окончательно покинуть.
Многие причины способствовали такому умонастроению в лагере коалиции, но главной из них была наша слава. Нас ненавидели, но и боялись. Мысль перейти через Рейн и смело выступить против нации, которая заполонила Европу победоносными армиями, почти поголовно служила в солдатах, порицала честолюбие своего вождя, но, возможно, вновь поддержала бы его, если бы враг пересек границы страны, – эта мысль тревожила и пугала самых осторожных из генералов и министров коалиции. К тому же, на что оставалось притязать после изгнания Наполеона из Германии? Нужно ли было после нежданного триумфа вновь испытывать фортуну, потерпеть, быть может, неудачу, оказаться отброшенными за Рейн и тем самым сделать Наполеона как никогда требовательным, пробудить в нем почти угасшие притязания и обречь себя на бесконечную войну только потому, что не сумели вовремя остановиться и заключить мир? И потом, разве война была не достаточно жестокой? Все европейские армии получили обширные кровоточащие раны, которые свидетельствовали о том, чего им стоили не только Москва, не только Лютцен, Бауцен и Дрезден, где они были побеждены, но и Кацбах, Гросберен, Кульм, Денневиц и Лейпциг, где они победили! За исключением пруссаков, воодушевленных своеобразной национальной яростью, возбуждаемой влиянием тайных обществ, военные всех наций единодушно желали мира.
Государственные мужи коалиции были гораздо менее склонны к миру, чем военные. Не считая одного, Меттерниха. Император Франц и его министр решились на войну, потому что этого во весь голос требовала от них Германия, а представившийся случай восстановить положение Австрии и спасти независимость Германии был слишком хорош, чтобы его упускать; но по достижении цели они не хотели, ради отвоевания былого величия Австрии, рисковать потерять то, что уже вернули, не желали непомерно усиливать влияние русских в Европе, пруссаков в Германии и англичан на морях! Уверившись в уничтожении Великого герцогства Варшавского на своих северных границах и возвращении всего отнятого в Польше, возвращении границы по Инну, Тироля, Иллирии, части Фриуля, в том, что им не придется более терпеть Рейнский союз, они сочли себя удовлетворенными. Ведь после перехода через Рейн вставал вопрос, которым еще никто не задавался, кроме, может быть, нескольких безутешных стариков, чьи сожаления внезапно обратились в горячие надежды: вопрос о низвержении самого Наполеона. Все его враги желали прежде всего освободиться от его невыносимого владычества, сдержать, по возможности, его чрезмерное честолюбие, но никто еще не думал о низвержении императора с французского трона. Однако попытка победить человека, обязанного всеми титулами своим победам, попытка победить его в самой Франции, победив в России, Польше и Германии, порождала мысль о покушении на него самого, дабы мечом отнять у него корону, добытую мечом же. Эта мысль переполняла радостью пруссаков и приводила в волнение миролюбивого и умеренного Фридриха-Вильгельма. Для Александра личное унижение Наполеона было столь блестящей местью, о какой он и не мечтал, но когда события ему ее предложили, он от нее не отвратился и не желал большего, как вкусить ее сполна. Но что же делать с опустевшим троном Франции, если цель будет достигнута? Пруссаков это не заботило, лишь бы сбросить с вершин величия того, кто растоптал их, да и Александра беспокоило не больше, ибо он был бы отомщен. Но ненависть не ослепляла ни императора Франца, ни Меттерниха; их направляли только интересы Австрии, и они спрашивали себя, что будут делать после перехода через Рейн.
Брак Наполеона с Марией Луизой не особенно их трогал, хотя император Франц и был хорошим отцом. Их беспокоили другие соображения. Никакая держава в мире не пострадала так, как Австрия, от духа перемен, и не выдержала столько боев против
