отсутствия безработицы и контроля со стороны мотивированных частных собственников дисциплина на предприятиях катастрофически упала. Пролетариям революционная власть внушала мысли об их исключительных правах, и они, ощутив себя новой аристократией, переставали напрягаться на своих рабочих местах. В итоге большевистская элита пошла уже в 1919 г. на создание при губернских и уездных отделениях профсоюзов товарищеских дисциплинарных судов. Такие органы не включались в судебную систему, но обладали самыми серьезными полномочиями: могли отправить нарушителей на тяжелые работы и даже в концлагерь[203]. Это было покушение на права «авангарда», ради которого творилась революция. На пленуме ВЦСПС 50 октября 1919 г. один из выступавших, оправдывая репрессии против пролетариата, заявил: «Мы дурные элементы садим в концлагерь. Мы должны сказать рабочему, что ты до тех пор рабочий, пока дисциплинирован. С момента, как он перестает быть рабочим, с ним покончены расчеты»[204].
Хуже всего обстояли дела с трудовой дисциплиной на транспорте. Для ее укрепления в феврале 1919 г. был создан Главполитпуть. Формально он числился Главным политотделом Наркомата путей сообщения, но на деле работал под непосредственным руководством ЦК РКП(б). Данная организация действовала через армию направленных на железнодорожные участки комиссаров; на каждые 4 вагона приходилось по одному комиссару[205]. Они создавали Бюро по борьбе с прогулами. Предметом особого внимания становились врачи, обеспечивавшие транспортных рабочих медицинскими справками о болезни. Сомнительных больных отправляли для переосвидетельствования не куда-нибудь, а в особый отдел ВЧК. Отпуска по болезни стали выдаваться специальными комиссиями, в состав которых входили по два врача, а также представители профсоюзов и администрации предприятий. При таком составе мнение докторов — «буржуазных специалистов» — во внимание не принималось. Газета «Известия ВЦИК» сообщала: «Во всех приемных покоях и при врачах поставлен контроль сознательных товарищей, которые парализуют прогулы и шкурничество»[206].
В конечном счете процедуры трудовых мобилизаций распространились на вооруженные силы. В 1920 г. дело дошло до того, что крупные воинские формирования начинают преобразовываться в трудовые армии, которые широко использовались в строительстве, восстановлении предприятий. На солдат возложили погрузочно-разгрузочные работы, заготовку и вывоз дров, очистку железных дорог от снега. Образовались Кубано-Грозненская, Украинская, Петроградская, Казанская и еще несколько армий, в которых числилось 5 млн чел. Армейские органы преобразовывались в учетно-статистические, плановые, технические и т. д. отделы. Были учреждены советы трудовых армий, подчинявшиеся военному ведомству и постоянно конфликтовавшие с главками; возникали острые трения между всеми ими и центральными хозяйственными учреждениями[207].
Решение о переводе с боевого на хозяйственный фронт целых армейских соединений состоялось в январе 1920 г. Девятый съезд РКП(б) его одобрил и благословил. С докладом по данной проблеме выступил нарком Л. Д. Троцкий, развивавший проект распределения трудящихся в соответствии с хозяйственным планом и «единством замысла». Он рассуждал о том, что «рабочая масса не может быть бродячей Русью. Она должна быть перебрасываема, назначаема, командируема точно так же, как солдаты». В приказе по Первой трудовой армии Лев Давыдович распорядился: «Части, недобросовестно относящиеся к трудовым обязанностям, перечислять в штрафные, устанавливая для них строжайший режим». Бездельников нарком отдавал «в распоряжение революционного трибунала армии»[208].
Вместе с тем известие о создании трудовых армий с энтузиазмом встретили члены компартии и государственные чиновники; в статьях, брошюрах, докладах изучаемого времени звучали дифирамбы трудармиям, которые якобы являлись авангардом коммунистического строительства. «Видела ли история человечества более грандиозное и знаменательное начинание, — восклицал член Реввоенсовета Юго-Западного фронта Р. И. Берзин. — Нет! Это новый, великий шаг вперед в сфере организации массового принудительного труда — всеобщей трудовой повинности, теперь в государственном масштабе, а затем — настанет время — и в мировом масштабе»[209]. Известный поэт Демьян Бедный свои восторг и энтузиазм выразил в стихотворении «Песня труда», в которой обнаруживаем такие строки: «Вставайте, воины труда,/ Вас ждет великая страда,/ Последний трудный переход / К счастливой жизни без господ».
Сам Ленин очень высоко оценивал значение рассматриваемой архаичной модели трудовых формирований, назвав их деятельность «практическим осуществлением» коммунистического труда[210]. На самом деле апологеты военного коммунизма тешили себя иллюзиями. Где бы ни работали трудармейцы или мобилизованные, везде они встречались с серьезными бытовыми и продовольственными проблемами. Их дешевый труд мало ценился, и никакое начальство не собиралось совершенствовать его организацию. К 1921 г. станет очевидной крайне низкая эффективность принудительной работы, вождь и его соратники забудут о своих восторгах по их адресу.
Большевистская пропаганда
и новый человек
Перейдем к характеристике «военного коммунизма» в сфере информационно-пропагандистской. Именно она представляла тот широкий общественный контекст, который и предполагал ускорение движения по пути утопизма. Недаром советская власть уже в начале 1918 г. заменила старый календарь на новый: первый день после 31 января был объявлен 14 февраля. И дело не сводилось к введению распространенного в Европе григорианского календаря (вместо юлианского). Провозглашался разрыв с эпохой царизма.
Осуществлялась массированная пропаганда новых революционных морально-этических ценностей, коренным образом изменялось народное образование. В целях формирования нового мироощущения активно использовались средства массовой информации, различные формы искусства. Модными стали идеи коммунистического быта и общественного воспитания детей. Утопическая идея упразднения семьи как имущественно-правового и воспитательного института была господствующей среди партийных теоретиков[211]. Заместитель наркома просвещения, известный историк М. Н. Покровский указывал на поражавшую большевиков динамику общественных изменений: «Темп, быстрота процесса страшно ускорились. Нас пьянила в известной степени эта быстрота». Ленинцы впадали в эйфорию. Об этом Покровский говорил так: «Дело пошло таким темпом, что нам казалось, что мы от коммунизма, — коммунизма, созданного собственными средствами, не дожидаясь победы пролетарской революции на Западе, — что мы от этого коммунизма очень близко»[212].
Большевики обрушились на религию, преследуя цель заменить ее марксизмом-ленинизмом. Уже в самом начале 1918 г. публикация декретов об отделении церкви от государства и школы от церкви стала сигналом к развертыванию кампании репрессий в отношении священнослужителей; многие были арестованы и расстреляны. В школах вместо икон обязательно развешивали портреты Маркса, Ленина. Массовое производство изображений новых вождей было налажено для того, чтобы вытеснить из домашнего обихода лики святых. В годы «военного коммунизма» самой эффективной формой идеологического воздействия считались массовые митинги. На них блистали красноречием наркомы: просвещения — А. В. Луначарский и социального призрения — А. М. Коллонтай, по военным делам — Л. Д. Троцкий. Поражал аудиторию красноречием заместитель наркома по морским делам (сокращенно: замкомпоморде) Ф. Ф. Раскольников и другие большевистские «звезды». «Это уже не митинги, а священнодействие какое-то», — так отзывался очевидец о массовом собрании, на котором выступал Луначарский. Нередко митинги сопровождались шествиями со штандартами и знаменами, что напоминало ритуальную практику ношения святых хоругвей во время православного крестного хода. Всюду слагались и распевались мадригалы в честь
