это был один из первых драматургических опытов Смуглой леди. Профессионализм к ней пришёл попозже.
И вот надо же было, что именно этой пьесе была уготовлена участь уцелеть и оказаться объектом неутихающих в веках разборок. О, какие идеологические бои шли и до сих пор идут вокруг столь слабой пьесы! Кто только не скрещивал копья. Каждая новая театральная постановка или экранизация пьесы обсуждалась с пристрастием профессиональными и доморощенными критиками, общественными организациями и широкой публикой.
А ларчик просто открывался. Всё дело в первых фразах монолога одного из основных персонажей пьесы, ростовщика Шейлока. «…я жид! Да разве у жида нет глаз? Разве у жида нет рук, органов, членов тела, чувств, привязанностей, страстей?…» И так далее.
Оп-па! Как раз про это я и говорил во вступлении к книге. Дескать, чтобы привлечь внимание, достаточно упомянуть этакое заповедное слово: «жид, еврей, Hebreus Jude», Вон драматург того же периода, что и Амелия Бассано, Кристофер Марло Christopher Marlowe остался в анналах в какой-то степени, благодаря лишь своей пьесе, написанной на десять лет раньше (1589 год) «Венецианского купца», и носящей название «Мальтийский еврей» The rich lew of Malta.
Заметьте, термин «жид» Jude на титульном листе в отличие от пьесы «Венецианский купец», в которой Шейлок назван JOW, записан как IEVV. Во всяком случае никакой этнической да и религиозной окраски, у персонажа не наблюдается, несмотря на то, что Марло в своей пьесе дал ему весьма знаковое имя — Варавва Barabbas (привет вам от Евангелий!). Мы не слышим от действующего лица ни молитв, ни цитат из каких-либо священных текстов, позволившим бы нам отожествить его с какой либо из конфессий. А если он и произносит поговорки, то только на латыни. Так что если заменить его корсиканцем или генуэзцем, в содержании пьесы ничего не изменится.
Вообще в литературе того времени не встретишь этнически обозначенных персонажей.
У всех в пятом пункте (национальность) фигурирует название местности: венецианцы, уэльцы, венцы, граждане древних Британии, Трои, Греции, Рима (италийского) или профессии: солдаты, судьи, гробовщики и тому подобное. Так что термин lew («жид, еврей») в приложении к купцу Варраве был соционим, определяющий его принадлежность к хебрянам.
Представьте себе, та же ситуация наблюдается и в «Венецианском купце». Ни один из действующих лиц не несёт никакой этнической окраски. Все персонажи пьесы — от Дожа и парочки принцев до всяких судейских чиновников, тюремщиков и слуг — есть социальные фигуры. Если уж на то пошло — «христианин», как я уже отмечал, тоже ведь конкретный социальный маркер. Соционим.
Вот и персонаж Шейлок равным образом маркирован по социальному признаку. Он, как и его компаньон по бизнесу Тубал, «жид» Jude по профессии. Напоминаю, именно так назывались в Европе в те времена протобанкиры — ростовщики. Moneymakers.
Вот попробуйте, хоть тебе в оригинале, где написано JOW, хоть в переводе Т. Щепкиной-Куперник или в более политкорректном переводе О. Мандельштама, воспользовавшегося словом «еврей», подставить в монолог Шейлока вместо «жид» Jude, low, lew слово «банкир» banker. И по сути ничего не изменится.
А что до наличия в монологе оборота «наша священная нация» our sacred nation, бьюсь об заклад, что это вписка поздних времён. Как и вот этот пассажик с педалированием на слове «синагога» synagogue с явной вставочкой притяжательного местоимения «наша» оиг:
Шейлок: Ступай, ступай, Тубал! Мы встретимся в нашей синагоге. Ступай, добрый Тубал. В нашей синагоге, Тубал.
Shylock: Go, до, Tubal, and meet те at our synagogue; go, good Tubal; at our synagogue, Tubal.
«Венецианский купец» Акт 3 Сцена 1 The Merchant of Venice: Act 3 Scene 1
Леди Бассано-то знала, что хебряне Jude не народ. И что синагоги synagogue (на арамейском языке ב.יתפ,נ,ם,רנ «бейт кнёсет» — «дом собрания», на эллинском ouvaywyr! сюнагогэ — «собрание») в её времена были не столько молитвенные дома, сколько клубы по профессии.
Еврей, приехав в незнакомый город, останавливает правильного аборигена:
— Простите, а где у нас синагога?
— Вам какая? Есть синагога врачей, есть синагога портных, есть синагога сапожников, есть ювелиров, есть торговцев, есть…
— Стоп! А так, чтобы просто синагога?
— Просто синагога?! Такой нет.
«The Joys of Yiddish» by Leo Rosten
Кстати, прототипом Шейлока, как часто бывает у начинающих литераторов, вполне мог оказаться кто-то из родственников автора. Например, один из венецианских дядьёв леди Бассано, жид по профессии, член синагоги жидов, строго соблюдающий хебрянский полевой устав:
Шейлок: Я буду покупать у вас, продавать вам, ходить с вами, говорить с вами и прочее, но не стану с вами ни есть, ни пить, ни молиться.
Shylock: I will buy with you, sell with you, talk with you, walk with you, and so following; but I will not eat with you, drink with you, nor pray with you.
«Венецианский купец» Акт 1 Сцена 3 The Merchant of Venice: Act 1 Scene 3
В принципе, Смуглая леди написала лёгкую нравоучительную комедию о столкновении двух жизненных философий. Мира сальдо-бульдо, кредитов, векселей и мира чувственности, простых радостей жизни. Ведь, если отфильтровать все матримониальные «ахи» и «охи», перед нами окажется производственная драма а-ля «Премия» А. Гельмана или «Сталевары» Г. Бокарева. Просто она из жизни банкиров, дельцов Уолл-Стрита, брокеров и дилеров Money agents.
Конфликт? Есть жёсткий, расчётливый финансист. Хорошо отлаженный механизм по зарабатыванию денег. Moneymaker. И есть бизнесмен Антонио. Эдакий сплошной эмоциональный всплеск.
Но больше тем, что в жалкой простоте
Взаймы дает он деньги без процентов
И курса рост в Венеции снижает.
But more for that in low simplicity
He lends out money gratis and brings down
The rate of usance here with us in Venice.
Меня, мои дела, барыш мой честный
Зовет лихвой.
On те, ту bargains and ту weII-won thrift,
Which he calls "interest."
Шейлок об Антонио, Акт 1 Сцена 3 «Венецианский купец» The Merchant of Venice
И когда любовник венецианского купца Антонио (привет от ЛГБТ LGBT), альфонс по жизни, красавчик Бассанио решил удачно остепениться, женившись на богатенькой Порции, то купец взялся, пусть и рискуя, но помочь своему милому дружочку.
Ростовщика Шейлока Антонио ненавидел, но деваться некуда. А потом он надеялся, что, мол, кривая его вывезет. Потому и согласился на довольно экстравагантное
