перестройки отнес руководящих работников (с 8,3 до 18,3 %), кооператоров и вообще частников (с 53,2 до 58,7 %), а также махинаторов и жуликов (с 20,7 до 38,7 %)[467].
Таким образом, реальность расходилась с утверждениями официальной пропаганды о том, что главным тормозом на пути реформ являлись главным образом консерватизм и корыстные интересы управленческого аппарата. Но партия давно отказалась от классового подхода к анализу развития советского общества. Вместо глубокого анализа социальной неоднородности и противоречивости советского общества, социальной структуры власти, в которой были представлены и противоборствовали противоположные взгляды, идеи и интересы, вплоть до антисоветских, партийное руководство и партийная теоретическая мысль скатились на анархистские позиции, а то и прямые заимствования из буржуазных политических систем.
С точки зрения официальной идеологии, в стране строящегося коммунизма не могло быть классовых противоречий. И уж тем более каких-либо «пережитков капитализма» или даже совершенно архаичных, доиндустриальных. «Мы же сейчас подготовлены политически, опытом жизни в социалистическом обществе, — успокаивал советских людей М. Горбачев в начале перестройки. — Мы же пришли к этому этапу перестройки не откуда-то — разъединенными, придерживающимися различных идеологий, различных ценностей, политических взглядов, мы все — поколения социалистического периода, и наш главный капитал сформировался здесь. И надо этот капитал использовать. Может быть, это самая уникальная возможность. Такой сплоченностью располагает единственное общество в мире, каким является Советский Союз»[468].
Но провозглашение общедемократических принципов на практике приводило сначала к противопоставлению интересов различных групп и институтов советского общества, затем усилению их противоречий и конфликтности, перераставших в открытую непримиримую борьбу. Реформаторское крыло, разрабатывавшее проект политической реформы, недооценило социальные противоречия советского общества. Так, выступая на совещании в ЦК КПСС по вопросам подготовки и проведения выборов народных депутатов СССР 21 декабря 1988 г., член Политбюро и секретарь ЦК КПСС В. А. Медведев призывал партийные организации на местах при проведении идеологической работы «способствовать не усилению разногласий, не выпячиванию противоречий, а консолидации всех сил общества, выступающих за перестройку и обновление»[469].
Ошибка здесь состояла в том, что нельзя было идти на внедрение принципа альтернативности при выдвижении кандидатов, предвыборных программ, ожидая, что между ними не может быть серьезных разногласий и противоречий. Как это ни парадоксально, горбачевское окружение, поощряя альтернативность, само оставалось в рамках безальтернативного мышления. Вместо того чтобы четко делать выбор в пользу одной альтернативы и требовать от партии единства действий в отношении этой альтернативы и консолидироваться против других альтернатив, было заявлено о самоценности каждой из них и равнозначности их друг другу. Поэтому партийным организациям на местах хотя и предлагалось «учесть имеющийся опыт», но при этом предоставлялось «больше свободы в выборе средств и форм идеологической работы в предвыборный период», предлагалось «не навязывать для всех одну и ту же рекомендацию»[470].
На этом же совещании с инструктивным докладом выступил кандидат в члены Политбюро, секретарь ЦК КПСС Г. П. Разумовский[471]. По мнению Г. П. Разумовского, избирательная кампания — это «незаменимый стимулятор демократии», «возможность широко вовлечь миллионы людей в активный политический процесс». Таким образом, вновь между социализмом и общедемократическим движением масс ставился знак равенства. Поскольку «каждый демократический шаг поднимет из глубин народа целый поток встречной инициативы», было «важно сразу же поставить дело так, чтобы эта борьба велась в рамках социалистической морали, на принципах уважения чести и достоинства каждого советского человека». Таким образом, партийное руководство заботило только то, что на выборах те или иные кандидаты могут отступать от норм нравственности. Вот такое представление о политике как о борьбе нравственных и безнравственных людей предъявлялось первым секретарям, которым предстояло заниматься выдвижением кандидатов, организационной, идеологической работой на выборах.
Г. П. Разумовский предупреждал секретарей, что «будут ситуации, когда партийным организациям придется, проявляя такт, следить лишь за этической стороной избирательной кампании». Фактически это означало принижение идеологической и политической сторон предстоящей кампании, обезоруживало партийные организации перед возможными столкновениями не только на идейно-политической почве, но и, что более существенно, на социальной. Последнее отметалось сразу. «Неприемлемо противопоставление так называемым „официальным“ кандидатам кандидатов якобы от „народа“», — инструктировал Г. П. Разумовский. Очевидно, что такого противопоставления не случилось бы, если бы партийные органы целиком взяли на себя функции по выдвижению, ведению кандидатов и организации за них голосования. Но это означало бы взятие на себя аппаратом определенных функций регламентации избирательного процесса. А это значило бы навлечь на себя упреки критиков «командно-административной системы», против которой, как объявлялось, и затевалась политика демократизации.
Все это могло привести вообще к дистанцированию партийных комитетов от всякого «официального» выдвижения, «официальной» поддержки (во всяком случае, открытой) строго определенных кандидатов, подталкивало к работе со всеми кандидатами (в том числе с самовыдвиженцами), что еще более размывало идейное ядро партийности, порождало идейную всеядность, неразборчивость, страх навлечь на себя гнев «народа». Партия пасовала перед беспартийностью масс, делая вынужденно ставку не на наиболее идейно выдержанных кандидатов, а на наиболее популярных среди массы избирателей. При этом партийным комитетам просто физически не удалось бы в равной мере уделить внимание всем кандидатам. А поскольку не удалось бы обеспечить равных условий, а главное, возможностей для всех кандидатов, неизбежно началось бы их противопоставление, чего так хотелось избежать М. С. Горбачеву и его окружению.
«Если раньше партия до мелочей опекала предвыборный процесс, — пишет в своих мемуарах Е. Лигачев, — то теперь, при переходе к альтернативным выборам, она <…> почти полностью отстранилась от участия в политической борьбе. Это было поразительно! Во всех странах развитой демократии именно в предвыборный период, когда нарастают острота, накал борьбы, происходит активизация партийных структур. У нас же случилось наоборот!»[472] По воспоминаниям бывшего руководителя московской парторганизации Ю. А. Прокофьева, «когда готовили выборы, орготдел и отдел пропаганды и агитации ЦК запрещали партийным органам вмешиваться в подготовку выборов, мотивируя тем, что „у нас одна партия, и наш народ сознательный“»[473].
К этому фактически подталкивало партийные комитеты на местах само Политбюро устами Г. П. Разумовского: «Идти не от цифры, а от живых людей, советоваться с народом, знать настроения коллективов, различных общественных групп — такой путь демократичен, понятен, эффективен». Отказ от разнарядок, которые почему-то однозначно были отождествлены с формализмом, был понят как отказ от регламентации вообще. Имея в виду последнюю отчетно-выборную кампанию в партии, Г. П. Разумовский заявлял: «Мы убедились, что отсутствие регламентации сделало выборы более естественными, живыми, состязательными». Поскольку без какой-либо регламентации не ведется никакая деятельность, подобные установки подталкивали партийные организации к самодеятельности, стихийности в таком важном политическом мероприятии, как выборы народных депутатов. Причем заранее еще не избранные депутаты объявлялись достойными, поскольку якобы «сама жизнь расставит все по своим местам». Г. П. Разумовский выражал уверенность, что в новом депутатском корпусе будут депутаты
