послать подарок некому кардиналу. Он велел испечь 12 больших и превосходных хлебов из самой белой муки. А пекарь украл один из них. Тем не менее Примас отослал оставшиеся 11 хлебов со следующей запиской:
С Господом было двенадцать, а здесь лишь одиннадцать мнятся.
Дар да не будет в остуду: то пекарь похитил Иуду.
В следующий раз, когда некий архиепископ послал ему в подарок рыбу, но без вина, он произнес:
Сердцем радуюсь, ибо – несут мне вкусную рыбу.
Жаль, что вино не близко: забыл о нем архиепископ.
Еще:
Знаем: в оные лета святыню с ковчегом Завета
Верно быки тянули, а все же в воде утонули.
Однажды ему дали /f. 242b/ слишком разбавленное водой вино, и он начал говорить[583]:
В чаше моей, разумеем, Фетида[584] слилась с Лиэем[585]:
Хоть и она – божество, больше ее, чем его!
Что ни болтай фарисеи, а лучшая сила в Лиэе:
Хоть хорошо ему с ней – бог без богини вкусней!
И еще в другой раз он сказал о вине[586]:
Вот несут в застолицу vinus, vina, vinum —
Но мужской и женский род мнятся здесь бесчинным:
Не хочу в грамматике выбивать клин клином,
Лишь в среднем возглашу: optimum Latinum![587]
О том, как Примас оправдался перед своим кёльнским епископом, перед которым он был обвинен в распутстве, игре и пьянстве, и пообещал искупить свои грехи, и попросил отпущения грехов
Также он был обвинен перед своим архиепископом в трех грехах, а именно: в пристрастии к любовным утехам, то есть в распутстве, в игре и в пьянстве. И оправдался он вот таким ритмом[588]:
Осудивши с горечью жизни путь бесчестный,
Приговор ей вынес я строгий и нелестный:
Создан из материи слабой, легковесной,
Я – как лист, что по полю гонит ветр окрестный.
Мудрецами строится дом на камне прочном,
Я же легкомыслием заражен порочным,
С чем сравнюсь? С извилистым ручейком проточным,
Облаков изменчивых отраженьем точным.
Как ладья, что кормчего потеряла в море,
Словно птица в воздухе на небес просторе,
Все ношусь без удержу я себе на горе,
С непутевой братией никогда не в ссоре.
Что тревожит смертного, то мне не по нраву:
Пуще меда легкую я люблю забаву.
Знаю лишь Венерину над собой державу —
В каждом сердце доблестном место ей по праву.
Я иду широкою юности дорогой
И о добродетели забываю строгой,
О своем спасении думаю не много
И лишь к плотским радостям льну душой убогой.
Мне, владыка, грешному, ты даруй прощенье:
Сладостна мне смерть моя, сладко умерщвленье;
Ранит сердце чудное девушек цветенье —
Я целую каждую – хоть в воображенье!
Воевать с природою, право, труд напрасный:
Можно ль перед девушкой вид хранить бесстрастный?
Над душою юноши правила не властны:
Он воспламеняется формою прекрасной.
Кто не вспыхнет пламенем средь горящей серы?
Сыщутся ли в Павии чистоты примеры?
Там лицо, и пальчики, и глаза Венеры
Соблазняют юношей красотой без меры. /f. 242C /
Ипполита[589] в Павии только поселите —
Мигом все изменится в этом Ипполите:
Башни Добродетели там вы не ищите —
В ложницу Венерину все приводят нити.
Во-вторых, горячкою мучим я игорной;
Часто ей обязан я наготой позорной.
Но тогда незябнущий дух мой необорный
Мне внушает лучшие из стихов бесспорно.
В-третьих, в кабаке сидеть и доселе было
И дотоле будет мне бесконечно мило,
Как увижу на небе ангельские силы
И услышу пенье их над своей могилой.
Да хмельными чарами сердце пламенится:
Дух, вкусивший нектара, воспаряет птицей;
Мне вино кабацкое много слаще мнится
Вин архиепископских, смешанных с водицей.
Да, зовет по-разному к делу нас природа:
Для меня кувшин вина – лучшая угода:
Чем мои по кабакам веселей походы,
Тем смелей моя в стихах легкость и свобода.
Но звучит по-разному голос наш природный!
Я вот вовсе не могу сочинять голодный:
Одолеть меня тогда может кто угодно —
Жизнь без мяса и вина для меня бесплодна.
Неучей чуждается стихотворец истый,
От толпы спасается в рощице тенистой,
Бьется, гнется, тужится, правя слог цветистый,
Чтобы выстраданный стих звонкий был и чистый.
В площадном и рыночном задыхаясь гаме,
Стихотворцы впроголодь мучатся годами;
Чтоб создать бессмертный сказ, умирают сами,
Изможденные вконец горькими трудами.
От вина хорошего звонче в лире звоны:
Лучше пить и лучше петь – вот мои законы!
Трезвый я едва плету вялый стих и сонный,
А как выпью – резвостью превзойду Назона[590].
Но всегда исполнен я божеского духа:
Он ко мне является, если сыто брюхо.
Но едва нахлынет Вакх в душу, где так сухо, —
Тотчас Феб заводит песнь, дивную для слуха.
В кабаке возьми меня, смерть, а не на ложе! /f. 242d/
Быть к вину поблизости мне всего дороже.
Будет петь и ангелам веселее тоже:
«Над великим пьяницей смилуйся, о Боже!»
Вот, гляди же, вся моя пред тобою скверна,
О которой шепчутся вкруг тебя усердно;
О себе любой из них промолчит, наверно,
Хоть мирские радости любы им безмерно.
Пусть в твоем присутствии, не тая навета,
И словам Господнего следуя завета,
Тот, кто уберег себя от соблазна света,
Бросит камень в бедного школяра-поэта!
Пред тобой покаявшись искренне и гласно,
Изрыгнул отраву я, что была опасна;
Жизни добродетельной ныне жажду страстно:
Одному Юпитеру наше сердце ясно.
С прежними пороками расстаюсь навеки,
Словно новорожденный, поднимаю веки,
Чтоб отныне, вскормленный на здоровом млеке,
Даже память вытравить о былом калеке.
К кельнскому избраннику просьба о прощенье:
За мое раскаянье жду я отпущенья.
