первые дни после открытия Думы подготовку изменений избирательного закона, потребовал не рассказывать об этом, в частности, П.А. Столыпину: «В чем была причина – не знаю, могу только догадываться, что ею служило сомнение в политической позиции Петра Аркадьевича, имевшее основание в некоторых его действиях в период выборов в качестве Саратовского губернатора, получивших к тому времени огласку»[386]. К примеру, когда после объявления Манифеста 17 октября 1905 г. по России начались черносотенные погромы, П.А. Столыпин, возвратившись из отпуска, для прекращения продолжающегося уже два дня погрома сразу отдал приказ войскам открыть огонь: три погромщика были убиты и восемнадцать ранены. Во время выборов в Думу он отказался выполнить указание министра внутренних дел П.Н. Дурново оказывать давление на избранных от Саратовской губернии крестьян-депутатов, с тем чтобы в Санкт-Петербурге они останавливались в особом «общежитии», устроенном при поддержке МВД полковником М.М. Ерогиным, и сразу попадали под опеку полиции. П.А. Столыпину показался недостойным такой способ «охранения» от левых политических влияний крестьянских избранников (на которых, как известно, власть собиралась сделать ставку, уповая на традиционный монархизм и консервативность крестьянской массы), при этом получило огласку секретное письмо П.Н. Дурново.
Начало вхождения в состав высших эшелонов власти было самым трудным для П.А. Столыпина, поскольку он еще не освоился как со своими новыми обязанностями, так и со своим положением. П.А. Столыпин отмечал, что государственная работа дается ему нелегко и подавляет своим разнообразием, «бездна вопросов, идей, какими необходимо овладевать, чтобы справиться с нею»[387]. 26 апреля 1906 г. он писал жене: «Вчера судьба моя решилась. Я – Министр внутренних дел в стране окровавленной, потрясенной, представляющей из себя шестую часть шара, и это в одну из самых трудных исторических минут, повторяющихся раз в тысячу лет. Человеческих сил тут мало, нужна глубокая вера в бога». И далее он продолжал: «Я надеюсь пробыть министром 3–4 месяца. Выдержать продолжающийся шок, поставить в какую-нибудь возможность работу с народными представителями и этим оказать услугу родине». П.А. Столыпин отчетливо осознавал, что он должен противостоять сплоченной и организованной думской оппозиции. «Вся Дума страшно настроена, обозлена основными законами, изданными помимо Думы, до сформирования Думы, до сформирования кабинета, и будут крупные скандалы»[388].
Ему необходимо было решить ряд важнейших проблем. Прежде всего, он должен был в кратчайшие сроки установить отношения не только с окружением императора и правительством, но и найти сотрудников для своего министерства. «С удивительной быстротой, – отмечал В.И. Гурко, – разобрался Столыпин в петербургской придворной и бюрократической сложной обстановке и сумел быстро завязать связи с теми кругами и лицами, которые были наиболее влиятельны, в чем ему помогло его обширное родство, причем делал он это не ради укрепления своего личного положения, а в целях усиленного осуществления своих политических предположений»[389]. О том, что П.А. Столыпин смог быстро разобраться в сложнейшей иерархии отношений и в хитросплетениях при императорском дворе, свидетельствует и то, что путь от министра до Председателя Совета министров был пройден им в кратчайшие сроки. Росту авторитета П.А. Столыпина способствовало несколько факторов. Отметим все возрастающее доверие к новому министру внутренних дел со стороны царя, которому весьма импонировали его решительные действия, направленные на умиротворение страны. Помимо Николая II, П.А. Столыпина поддерживала вдовствующая императрица Мария Федоровна.
На первых порах, особенно в период деятельности I и II Государственных дум, Николаю II импонировала активность П.А. Столыпина. Так, он принял деятельное участие в подготовке правительственной декларации для I Государственной Думы. Солидаризуясь с А.П. Извольским, он считал, что с декларацией должен выступать не император, а председатель Совета министров И.Л. Горемыкин. Эта идея была поддержана и В.Н. Коковцовым, который в личной беседе с царем доказывал, что «такой шаг не только не предусмотрен в законе, но и не желателен по существу потому, что он создал бы нежелательный прецедент непосредственного конфликта монарха с народным представительством». Вскоре П.А. Столыпин убедился в том, что заседания Совета министров носят формальный характер. Причины этого крылись в том, что И.Л. Горемыкин рассматривал «это учреждение как бесполезное новшество». Поэтому на фоне внешне аморфного Председателя Совета министров И.Л. Горемыкина П.А. Столыпин выглядел более предпочтительно.
Первое правительство И.Л. Горемыкина было переходным, оно просуществовало всего два с половиной месяца. Образ сановного старца, не вполне адекватного острой политической ситуации, органически не принимавшего все новое в государственной жизни России, будет неизменно встречаться в воспоминаниях. Так, согласно мемуарам министра внутренних дел В.И. Гурко, И.Л. Горемыкин не скрывал своего неприятия «зловредной» Думы и как будто бы игнорировал новые веяния времени, насущную потребность в реформировании социальных, правовых структур[390].
По мнению В.И. Гурко, «выдающейся чертой характера Горемыкина и его умственного настроения, чертой, с годами все больше в нем развивавшейся, было ничем не возмутимое спокойствие, очень близко граничившее с равнодушием. Именно этой чертой, надо полагать, объяснялась и некоторая его склонность к учению Толстого о непротивлении злу… He трогайте, не делайте ничего – само все устроится, все "образуется" – вот к чему сводилось его основное жизненное правило и чему научил его служебный жизненный опыт. Любимым, постоянно им повторяемым выражением было "все пустяки", что обозначало – не надо горячиться, не надо волноваться, следует спокойно ожидать, чтобы события и время сами лишили вопрос дня его остроты. Тогда само все устроится – зрелый плод от одного прикосновения свалится вам в руки либо сгниет и тем самым просто исчезнет»[391].
Далее В.И. Гурко продолжал: «К такому образу действия, а вернее, к такому бездействию побуждало Горемыкина и другое его свойство – присущая ему в высокой степени лень. Это не была лень мысли, ум его постоянно работал и тонко разбирался в окружающей обстановке, а лень всякого "дела"; впрочем, это даже не была лень в точном смысле слова, а очень близкое к этому свойству – опасение всякого беспокойства, опасение чем-либо нарушить свой покой. Глубокий эгоист и при этом сибарит, очень ценивший комфорт во всех его видах, Горемыкин как-то инстинктивно избегал всего, что могло бы повлиять на спокойное, размеренное, вперед тщательно рассчитанное и приуготовленное течение его жизни. Свои личные дела Горемыкин вел превосходно. Будучи безусловно честным человеком, он, однако, составил себе к концу жизни прекрасное состояние исключительно бережливостью и хозяйственностью и умением использовать все свои обширные связи и знакомства, не прибегая при этом к предосудительным средствам. Вообще, людьми Горемыкин умел пользоваться превосходно, умел подбирать полезных для себя сотрудников и использовать знания и способности каждого в полной мере, умел, как говорится, чужими
