проза,
Да и дурная?..
«Вы любите ли сыр?» – спросили раз ханжу,
«Люблю, – он отвечал, – я вкус в нем нахожу».
5
Итак, элемент эпатирующего подрыва налицо, но к нему ли сводится соль гриценковской репризы? Разумеется, формат представления актера нарушен. В какой-то мере нарушено и ожидание насмешки над одним или обоими персонажами. Впрочем, похвалы обоим в эпиграммах в принципе не возбраняются. Ср.:
Как прихотливы твоих эпиграмм венецейских, о Гёте,
Строки, – как струны стройны, – в трепете жизни живой.
Гёте и Пушкин – вы оба – и шутки в песнях шутили
Те, что и в жизни самой. Песня вам – жизнью была.
(Ю. Н. Верховский. «Сельские эпиграммы», 1; 1914).
Так что же происходит в нашем стишке, каков его смысловой и риторический баланс?
Подрыв ритуала презентации актера означает, что из профессиональной – театральной – сферы разговор переносится в некую обобщенно экзистенциальную: как мы помним, единственным, что объединяет персонажей (помимо формальных перекличек), является приверженность жизни, хотя у каждого своя. Тем самым стишок переходит в модус медитаций о сути бытия, тоже не исключенный в жанре эпиграммы, ср. приведенную выше миниатюру О. П. Беляева о споре философа с портным или начало пушкинского «Движения» (1825):
Движенья нет, сказал мудрец брадатый.
Другой смолчал и стал пред ним ходить.
А на таком уровне характер сопоставления двух персонажей прочитывается вполне однозначно – как архетипическая оппозиция «война vs. любовь»: Буденный предстает Марсом (Аресом), Лановой – Амуром (Эросом).
Очевидная смелость эпиграммы (и соответствующий кайф от нее) состоит в вовлечении в подобный сюжет видного современного государственного деятеля. Выбор на эту роль именно Буденного (а не, скажем, маршала Г. К. Жукова) хорошо мотивирован бытованием его личности в советском культурном сознании в качестве легендарной, но полукарнавальной фигуры: тут и анекдот о том, как он вынужден был надписать свой портрет Сталину – «создателю Первой Конной», и обросшая анекдотами история его полемики с Горьким по поводу «Конармии» Бабеля, включающая ответ (возможно, апокрифический) на вопрос, нравится ли ему Бабель: «Смотря какая бабель!» (так что Буденный оказывается не чужд и амурных интересов – в pendant к первому любовнику Лановому), и другие анекдотические легенды.
В результате становится возможной политически рискованная и потому эстетически выигрышная постановка легендарного маршала на одну доску с рядовым (в военно-уставном смысле)[121] актером, – возможной, но требующей осмотрительного соблюдения декорума. Каковое и проявляется в полном отказе от формулировки выводов из проведенного сопоставления. Портрет маршала-усача Буденного, известный населению по развеске на стенах городских зданий в дни официальных торжеств, и фотография красавца-киногероя Ланового, продававшаяся в газетных киосках, как бы предъявлены в стишке рядом друг с другом, сопровождаемые минимальным комментарием и без какой-либо морали. Тем не менее вопрос, «кто кого», напрашивается. Ответ дается, но не впрямую – в эзоповском ключе.
Играет роль и то, что реприза представляет именно Ланового (1934–2021), и что в нем подчеркивается «сыновнее», то есть молодежное, живое, современное начало, и что ему отданы мужские рифмы, вторящие его более напористой адъективной фамилии, и что ему отведена выигрышная финальная позиция. Смысл подразумеваемого ответа вытекает и из самого факта карнавальной трактовки темы, нацеленного на снижение всего «высокого, официального», которое здесь представлено фигурой Буденного, в частности его хрестоматийным атрибутом: «конностью». Заметим, что словосочетание жизни конной не идиоматично – это не готовое выражение, а свободно построенная словесная конструкция, семантика которой естественно восходит к героической Первой Конной, но подспудно коннотирует еще и некую «лошадиную жизнь»; вспомним, кстати, что Горький упрекал Буденного в критике Бабеля «с высоты коня», а также приведенную выше эпиграмму Ф. Г. Волкова, уравнивающую коня с всадником.
Еще более решительно снижение, совершающееся в парном к жизни конной финальном атрибуте Ланового – жизни половой. Он основан как раз на готовом обороте половая жизнь, готовом, но в те пуританские времена почти запретном, употребимом только в соответствующих медицинских текстах и мужских разговорах в бане, а в обыденной и тем более поэтической речи звучавшем непристойно. Эффект от его употребления в этом стихотворении, да еще с инверсией, остраняющей табуированный «половой» элемент и выносящей его в самый конец, можно считать равносильным внезапному, а впрочем, тщательно подготовленному, финальному обнажению фаллоса.
Обнажение это было, разумеется, замаскированным – но лишь очень прозрачно – под беспристрастно объективное, равноправно симметричное сопоставление двух героев, как бы без отдачи пальмы первенства тому или другому. Но более откровенного провозглашения хиппового лозунга – Make love, not war! – со сцены советского театра тех лет ожидать не приходилось.
6
Это, однако, не все. До сих пор мы говорили о разбираемом стишке как о репризе/экспромте Гриценко, уклоняясь от прямых утверждений относительно его авторства. Действительно, слова реприза и экспромт не предполагают непременного соединения автора и исполнителя в одном лице. Репризы обычно пишутся профессиональными мастерами этого жанра, а произносятся мастерами другого – актерами и клоунами. Экспромты носят более авторский характер, но часто сочиняются на случай с использованием готовых образцов. Размытое авторство характерно и для жанра эпиграммы, – вспомним шутки на тему Скотт/скот.
И в интересующем нас случае авторство Николая Гриценко оказывается далеко не стопроцентным. Поразительно схожий образец представлен в антологии «323 эпиграммы», составленной Е. Г. Эткиндом (Париж: Syntaxis, 1988)[122]. Под номером 196 (на с. 95) там значится следующее:
Семен Михайлович Буденный,
Семен Михайлыч Бытовой —
Один рожден для жизни конной,
Другой для жизни половой.
(Вл. Владимиров (Вентцель))
В примечаниях (с. 165) Эткинд приводит вариант:
Семен Михайлович Бытовой
Рожден для жизни половой,
Как был рожден для жизни конной
Семен Михайлович Буденный.
С. М. Бытовой (настоящая фамилия – Каган; 1909–1985) был ленинградским прозаиком, начинавшим в качестве поэта и печатавшимся под псевдонимом, который как бы взывал к эпиграмматической обработке. А эпиграмма на него принадлежала, согласно Эткинду, Владимиру Николаевичу Вентцелю (1897–1958), тоже ленинградцу, выступавшему под псевдонимом Владимиров[123].
Однако на авторство этой эпиграммы есть и другой, литературно более авторитетный претендент. В мемуарных записках петербургского прозаика Николая Крыщука «Одноподъездная система. Записки совслужащего – 2» читаем:
Типы были всё презабавные. Полный, одышливый Бытовой всегда приходил усталый, отработав недельную, а то и месячную вахту у писательского станка, жаловался на слабое здоровье, но с большой энергией пересказывал только что отправленные в копилку вечности сюжеты, не слишком, вероятно, доверяя надежности этой копилки. С ним я был почти
