не знаком, с его книгами тоже и удивился, когда Дудин прочитал свою эпиграмму:
«Семен Михайлович Буденный. / Семен Михалыч Бытовой. / Один для битвы был рожденный, / Другой для жизни половой». Таинственна душа писателя. Полководца, впрочем, тоже («Звезда». 2017. № 9. С. 152).
Портретная зарисовка, которой Крыщук сопровождает приводимую им эпиграмму на Бытового, подсказывает ее ироническое прочтение: в донжуаны одышливый Бытовой годится не очень. И то сказать: к этому времени (у Крыщука речь идет о начале 1980-х) ему уже за семьдесят. С другой стороны, не исключено, что эпиграмма была написана много раньше, в достаточно буйный период жизни героя.
Дело в том, что существенный вопрос датировки рассматриваемых текстов остается открытым. Бытование ленинградской эпиграммы, предположительно М. А. Дудина (1916–1993)[124], зафиксировано Крыщуком на рубеже 1980-х, а экспромт Гриценко ходил по Москве чуть ли не двадцатью годами ранее. Казалось бы, напрашивается приоритет московского варианта, но в пользу независимости, а возможно, и приоритета ленинградского говорит наличие у него черновых версий, а также ранняя смерть второго из предполагаемых авторов – Вентцеля (1958, когда Бытовому не было пятидесяти!).
Рассмотрение четырех наличных текстов подсказывает следующую «историю создания»:
(1) вариант Дудина (по Крыщуку), но не исключено, что Вентцеля (и, значит, созданный не позднее 1958 года): еще нет мотива жизни конной =>
(2) черновой вариант Вентцеля (по Эткинду): два персонажа еще связаны сравнительной конструкцией (как был рожден) и эффектное слово половой еще не вынесено в концовку =>
(3) окончательно отшлифованный вариант эпиграммы на Бытового (по Эткинду) =>
(4) импровизированное сценическое применение Гриценко (1963) эпиграммы на Бытового к на четверть века более молодому покорителю женских сердец Лановому, с добавочным эффектом «сыновности» (основанным на игре имен-отчеств), – то драгоценное «чуть-чуть», которое отличает успешные экспромты, да и любые творческие удачи.
Это, конечно, лишь гипотетическая схема, и окончательная атрибуция остается под вопросом, – что, как мы помним, не редкость в анналах эпиграмматики, где то и дело встречаются «Неизв. авт.».
9. Шостакович наш Максим…
«Строгости» и аграмматизмы Пригова[125]
С тех пор как почти сорок лет назад я узнал этот приговский стишок, мне всегда хотелось разобрать его. Но всегда было страшно понять в нем не все, и потому, сообразив хотя бы кое-что, я каждый раз отделывался короткими замечаниями. Сейчас я, кажется, понял наконец главное, но браться за полновесную статью, в которой как следует это изложить, все равно страшно: вдруг и оно окажется не самым главным (не говоря уже – не «всем»), и над изящным маленьким шедевром останется нависать мой громоздкий опус.
В общем, хочется и честь соблюсти, и капитал приобрести, и выход видится в том, чтобы написать не статью, а что-то необязательное – виньетку или, на худой конец, эссе. Тем более что, вдобавок к академическим соображениям, обнаруживаются забавные анекдотические обстоятельства.
Что касается академической стороны вопроса, то соответствующей проблематикой я впервые занялся в давней статье «Графоманство как прием (Лебядкин, Хлебников, Лимонов и другие)»[126]. Репутация у нее неоднозначная. Один былой друг вот уже тридцать лет никак не может дочитать до конца ее заглавие: от слова «графоманство» – применительно к Хлебникову – кровь бросается ему в голову, и слов «как прием» он уже в упор не видит.
При изучении литературы как знаковой системы, то есть системы означающих и означаемых, в связи с графоманством встает вопрос о границах между намеренной плохописью – очевидным приемом – и плохописью невольной, но вошедшей в литературный канон и потому все равно подлежащей семиотическому анализу, выявляющему приемы, пусть ненамеренные.
«Шинель» и «Записки сумасшедшего», тексты Козьмы Пруткова и обэриутов – случаи первого типа, а «Выбранные места из переписки с друзьями» – скорее второго[127]. Хлебников был уверен, что знает, что делает, производя свою плохопись, но не очень понимал, что́ у него получается; этот забавный когнитивный диссонанс передался хлебниковедам.
Плохопись – особый случай риффатеровской ungrammaticality, а именно тот, когда она преобладает в тексте. Это не отменяет задачи установления ее означаемых. Так, тема/месседж бессознательной плохописи Хлебникова и Гоголя «Выбранных мест» – это «абсурдно тотальный контроль нескладного слова Поэта-Царя над миром».
Но стишок Пригова – это, конечно, вполне сознательная плохопись: «построение и игра» (формула Эйхенбаума) налицо. Горький говорил Эрдману: «Вы думаете, Толстому легко давалась его корявость? Он очень хорошо умел писать. Он по девять раз перемарывал – и на десятый получалось наконец коряво». «Шостакович наш Максим» – несомненный шедевр тщательно отделанной корявости.
А что до анекдотической стороны дела, то с Дмитрием Александровичем я был знаком и однажды набрался наглости – попросил его написать рекламный blurb для моей книги виньеток. Он написал:
Какая милая виньетка
Но присмотрись построже – нет-ка
Ли
В ней подвоха?[128]
Это было и вообще лестно, и по сути здорово (ибо в точку), и, на радость любителю инвариантов, – типично по-приговски, с дежурным настоянием на «строгости», ср.:
Внимательно коль приглядеться сегодня
Увидишь, что Пушкин, который певец
Пожалуй, скорее что бог плодородья
И стад охранитель, и народа отец
Во всех деревнях, уголках бы ничтожных
Я бюсты везде бы поставил его
А вот бы стихи я его уничтожил —
Ведь образ они принижают его[129].
Присмотрись построже, как и Внимательно коль приглядеться, – сигнатурный росчерк Пригова. И, как и в классическом тексте о Пушкине, в блёрбе обо мне игра в интеллектуальную строгость сопровождается/подрывается нарочитой глупостью, или, выражаясь по-риффатеровски, «неграмматичностью»:
– в блёрбе – тем, что частица –ка (знаменующая бодрый императивный напор) приставлена не к тому слову, к какому надо (вместо к присмотрись – к нет), а рифмовка под конец исчезает;
– в стишке о Пушкине – тем, что во втором, резолютивном, четверостишии рифмовка сбивается на тавтологию: ничтожных/уничтожил; его/его.
И то и другое налицо также в стихах о Максиме:
Шостакович наш Максим
Убежал в страну Германию
Господи, ну что за мания
Убегать не к нам а к ним
И тем более в Германию!
И подумать если правильно
То симфония отца
Ленинградская направлена
Против сына-подлеца
Теперь выходит что[130].
Действительно, И подумать если правильно… то… выходит что… – это почти в точности то же, что: Внимательно коль приглядеться… Увидишь, что…
А с неграмматичностью и вообще полный шик – по мере развертывания текста все больше нарушается правильный порядок слов:
– сначала проскальзывает скромная,
