поэтической триангуляции. Более того, именно в своей русско-немецкой ипостаси он пленяется Хафизом в переводе немца Георга Даумера и создает свой цикл «Из Гафиза» (1860).
В следующем веке триангуляция продолжится и разовьется. Мандельштам будет тосковать по мировой культуре – библейской, античной, немецкой, английской, по Оссиану и Расину, а говоря о Расине, воображать, что было бы, когда бы грек увидел наши игры. И даже в совершенно уже шутовском, но подчеркнуто интернационалистском ключе писать вот такое:
Татары, узбеки и ненцы,
И весь украинский народ,
И даже приволжские немцы
К себе переводчиков ждут.
И, может быть, в эту минуту
Меня на турецкий язык
Японец какой переводит
И прямо мне в душу проник.
К этому времени Африка, Персия, Китай и Япония все больше проникают в русский литературный дискурс – достаточно упомянуть Куприна, Кузмина, Хлебникова, Гумилева, Есенина, Пильняка, Вс. Иванова…
Законченную мета-метаперсональную формулировку находим у Пригова, мастера постмодерной рефлексии:
В Японии я б был Катулл
А в Риме был бы Хокусаем
А вот в России я тот самый
Что вот в Японии – Катулл
А в Риме – чистым Хокусаем
Был бы
(между 1975 и 1989; http://www.vavilon.ru/texts/prigov4-3.html)[156].
Параллельно в массовой культуре возникают такие треугольные жемчужины, как вот этот в свое время популярный анекдот о Штирлице:
Мюллер:
– Штирлиц, я вас раскусил: вы еврей!
– Нет, я русский, – ответил Штирлиц.
В тот день он как никогда был близок к провалу.
Наша миниатюра о Басё, как и другая, о Гюго, написана позже приговской, но принадлежит к той же рефлекторной традиции. Однако если стишок о Гюго триангулирован вполне четко: «Россия – Израиль – Франция», то в чем же состоит небинарность нашей миниатюры: какая третья инстанция подключается к паре «[Я] и Басё»?
4
Ответ неожиданно подсказывается мандельштамовской фантазией об одном восточном литераторе, переводящем его, Мандельштама, на другой восточный язык. Что речь о великом японце заводит у Генделева некое абсурдистско-российское авторское «Я», продуцирующее текст с нелепым акцентом, мы уже согласились. Остается показать, что сюда же подмешана и еще одна восточная, так сказать «турецкая», ипостась.
Начнем с того, что восточный акцент этого стишка – не просто снижающий, непоследовательный, дурацкий; он, собственно говоря, никоим образом не японский. В принятой русской передаче японского акцента выбор между р и л всегда делается в пользу р. Ср.:
Все очень удивлялись, что он два раза в день принимает ванну, носит шелковое белье и на ночь надевает пижаму… Потом стали его уважать… Вечерами он <…> вслух читал русские книги, стихи и рассказы незнакомых мне современных поэтов, Брюсова и Бунина. Он хорошо говорил по-русски, только с одним недостатком: вместо «л» произносил «р». Это и послужило поводом для знакомства: я стояла у двери, он читал стихи, а потом стал тихо петь: Дышара ночь…[157] Я не удержалась и рассмеялась, а он открыл дверь, так что я не успела пройти мимо, и сказал:
– Извините, невежириво приграшать мадемуазерь. Разрешите мне визитировать вас <…>
– Я просиру разрешения визит. Пожаруйста, шокораду. Какое ваше впечатерение погода?.. <…>
Я не был в Цуруга, но знаю – что такое <…> японская полиция <…> [О]ни торопятся, неимоверно говорят по-русски <…> объясняют – «японская поринция все хосит знать», – и клещами вытаскивают – «церь васего визита» <…>
И можно представлять, как <…> холодно и одиноко около хибати, домашнего камелька, сидеть двоим – часами, днями, неделями. Она уже научилась <…> прощаться – «сайонара»…[158]
Примеры легко умножить[159]. Кроме того, беглый взгляд на русскоязычную карту Японии, где найдутся Рюкю, Саппоро и Хиросима, но не окажется ни одного топонима с л, или в статью/книгу о японской культуре, где мы встретим Утамаро, Расёмон и Рюноскэ, но никого с л. Так что, полагаю, тезис не нуждается в дальнейших доказательствах. Однако возникает следующий вопрос: откуда же взят этот звучащий столь знакомо акцент с обсессивным л?
Да, он вполне знакомый и тоже дальневосточный, только не японский, а китайский. Ср. наудачу найденное в интернете:
[Т]ихий китаец. Никого не трогал <…> А соседи все время ему пакости устраивали: то туалетную бумагу спрячут, то тапочки к полу гвоздями прибьют <…> А китаец все <…> терпел молча. И вот в один прекрасный день <…> они решили извиниться. Собрались на кухне и говорят, мол, так и так <…> больше не будем. Китаец выслушал их <…> и, кивая, произнес:
– Халасё. И я больсе не буду писять вам в цяй (https://www.ng.kz/modules/newbb_plus/viewtopic.php?forumid=1&topic_id=1247&viewmode=flat&sortorder=0&start=6).
С китайцами самое главное – наладить добрые партнерские отношения <…> Мы парим их в бане <…> окунаемся вместе в прорубь. И только после того, как китаец, улыбаясь, скажет вам: «Халасё» <…> он будет поставлять товар <…> нормального качества (https://facto.ru/longread-2017-05-15/princessa-vkusa.html).
Сеть ресторанов «Халасё» предлагает вечную китайскую классику по демократичным ценам (https://halase.ru/).
Добавлю, что в русской передаче китайских топонимов р встречается исключительно в монгольских и уйгурских наименованиях (Гирин, Джурх), тогда как л употребляется охотно (Алашань, Люгундао, Хэйлунцзян). В русскоязычных текстах о китайской литературе, как и в новостной периодике, никаких антропонимов с р тоже не обнаруживается, на л же вспоминается множество (Лао-цзы, Ли Бо, Лу Синь, Чжоу Энь-Лай и, last but not least, китайчонок Ли)[160].
Итак, более или менее очевидно, что миниатюра о Басё написана/озвучена по-русски не с каким-то нескладным японским акцентом, а с отчетливым китайским (эмблематическим воплощением которого служит халасё).
Встает очередной вопрос: зачем?
5
Ответ представляется очевидным: для дальнейшего снижения фигуры Басё, да и всей «японской» ауры текста.
Дело в том, что в том усредненном читательском сознании, с которым играет миниатюра, типовой «японец» воспринимается как нечто самурайское, аристократическое, воинственное, геройское, дисциплинированное (таков, например, японец Тагаки, герой упомянутого рассказа Пильняка), а типовой «китаец» – как плебей, эксплуатируемый бедняк (кули), работник прачечной, в лучшем случае – бродячий торговец (ходя). О более высоком древнем престиже Китая, в частности китайской письменности и поэзии, этот дискурс как бы вообще не догадывается.
И соответственно Басё приписывается не поэзия, а ритуальное самоубийство. Но, благодаря подмене фирменного японского харакири квазикитайским халакили, болезненный удар наносится прямо-таки под дых герою (харакири = «вспарывание живота»). Этот эффект, хорошо подготовленный предыдущими л на месте р, оказывается тем сильнее, что завершает серию двойным
